Александр Бутягин вернулся в Эрмитаж и рассказал о заключении

Александр Бутягин вернулся в Петербург 1 мая и сразу после поезда встретился с журналистами. Его возвращения ждали с первых часов после обмена на польско-белорусской границе. В Эрмитаже его также ждали – первый рабочий день начался с встречи в Зале совета, куда пригласили сотрудников и журналистов.

Бутягин и раньше был известен как увлекательный лектор, но теперь к нему приковано еще больше внимания. Зал совета заполнили камеры, отгородив его и директора Эрмитажа от остальных. Михаил Пиотровский произнес вступительную речь, определив все политически важные моменты, и передал слово Бутягину. Руководство музея безоговорочно приняло ученого, но заметило: «Надо было знать» и пояснило, что все знали о существовании уголовного дела, поэтому следовало быть осторожнее. «Каждый шаг Эрмитажа важен, поэтому напасть на Эрмитаж — это всегда «веселее», чем напасть на что-нибудь другое, – отметил Пиотровский. – Но это повышает наше самоощущение в собственных глазах, санкции — знак качества».

На вопрос о том, предполагал ли он такое развитие событий, Бутягин ответил: «У меня было нехорошее предчувствие, но так сложились обстоятельства, что надо было уже ехать, билеты были куплены, гостиницы заказаны, и я всё-таки не счёл возможным отказываться. Но если б я, конечно, посмотрел перед этим польское телевидение, которое я потом имел возможность смотреть пару месяцев в камере, конечно, туда не надо было соваться».

В своей речи археолог продолжил мысль руководителя о скромном резонансе в Европе от его задержания. «Будучи в заключении, я имел ограниченную часть информации о том, что происходит снаружи, и периодически казалось, что не происходит ничего, – признал Бутягин. – Но внутренне я понимал, что идет огромная работа, что всё двигается. Я, конечно, тоже думал, что реакция европейских коллег будет посерьёзнее».

Он повторял, что в высшей степени рад вернуться, всех видеть, быть снова в стенах Эрмитажа «в нормальном физическом и психическом состоянии» и даже отвечать на все вопросы. Ученый заявил, что немедленно включится в работу, ведь «потеряно много времени». Михаил Пиотровский напомнил, что Бутягин – еще и учёный секретарь археологической комиссии учёного совета Государственного Эрмитажа, и на следующей неделе состоится заседание. Впереди новый полевой сезон для экспедиций.

Его спрашивали, что он делал, чтобы не впадать в отчаяние в заключении. Ученый отшутился, что его одного уже «достаточно», хотя ситуация может повториться с кем-нибудь еще. «Во-первых, я занимался физическими упражнениями, чтобы поддержать себя, и в жизни я так хорошо не худел, – рассказал он. – Во-вторых, я верил в то, что за меня сражаются самые разные люди – от моих ближайших друзей и родственников до самых высших лиц государства и президента. Я не ожидал, конечно, что моя всё-таки достаточно скромная персона привлечёт такие силы, и здесь, конечно, огромная благодарность Михаилу Борисовичу. У меня была такая мантра: «За тебя сражаются, не отчаивайся – верь и держись, ты должен это делать, это твоя работа». И еще я писал, чтобы всё время крутить в голове научные проблемы, факты, – это очень помогало мне. Я привез пачку исписанных листов и буду постепенно переводить их в электронный вид».

Археолога спросили о судьбе Мирмекийской экспедиции, которой он руководит с 1999 года и из-за которой попал в списки на экстрадицию. Ученый заметил, что открытого листа пока нет, но рассчитывает успеть его получить.

Ученого спрашивали о буднях в заключении и соседях по камере. Он пошутил, что за пять месяцев его «польский сильно продвинулся», но связно разговаривать на нем не научился – хотя может сказать некоторое количество слов. К счастью, всегда находились люди, говорившие не только по-польски. «Долгое время моим, как принято говорить в польской тюрьме, «коллегой» по камере был пожилой поляк, отлично говоривший по-английски, умевший говорить по-русски (у него 10 лет был офис в Москве), – рассказал Бутягин. – И с ним мы могли вести разговоры на любые темы. Говорили о философии, об этике, я ему зачитывал куски своих писаний, посвящённых археологии, и мы их обсуждали. Это, конечно, была большая удача, потому что я вообще по роду своей деятельности, как лектор, привык разговаривать, обсуждать, постоянно дискутировать. И если бы это было невозможно, мне бы этого не хватало».

Из других развлечений Бутягин назвал книги, но заметил, что «библиотечное дело у них в тюрьме очень плохо организовано»: приносили болгарскую книгу, книгу для изучающих русский язык и словарь антонимов русского языка. «Я, наверное, с пионерского лагеря столько в карты не играл и, наверное, долго не буду, – шутит Бутягин. – Старались как-то развлекать себя. Я просто, к сожалению, обыграл в шашки всех, и мои сокамерники перестали играть со мной».

Условия были стандартными, обращение уважительное, голодом не морили. Но постоянное нахождение в 16-метровой комнате с тремя мужчинами давило. «Это, конечно, теперь большой кусок моей жизни, который заставил меня очень о многом подумать, – поделился ученый. – От каких-то абсолютно бытовых моментов до больших и философских. И это, конечно, будет сказываться на мне теперь всегда».

О первых минутах после возвращения домой Бутягин вспоминает: «Обнял жену, попил чаю. А, и кота погладил, конечно! Я боялся, что он забыл за пять месяцев. Но он признал меня сразу. Кота зовут Ксенофонт, он со мной ездит в экспедиции, и я тоже по нему скучал, практически как по родственнику».

Теперь предстоит попробовать вернуть эрмитажное имущество: у Бутягина изъяли компьютер и ноутбук с эрмитажным диском. Хотя копии всех документов сохранились, было бы неплохо их вернуть. Также нужно продолжить научные исследования – это важно не только для науки, но и для самого памятника. «Когда экспедиция присутствует на памятнике, она его и охраняет, следит за ним, – напоминает Бутягин. – Уже давно замечено (не буду говорить за все археологические памятники, но скажу за памятники Керчи), что, когда экспедиция перестаёт работать, памятник разрушается намного быстрее. Ты ходишь, смотришь, если что – то сразу сообщаешь. А когда отсутствуют археологи, туда довольно быстро приходят, если нет надёжной охраны, чёрные копатели – настоящие, как по тому обвинению, которое против меня выдвинуто».