«Манеж» открыл «Сцену действия» до 2027 года

В «Манеже» открылась выставка «Сцена действия», приуроченная к 150-летию Союза театральных деятелей Российской Федерации. Проект доступен для посещения до 14 февраля 2027 года. Посетителей здесь ждёт не единое смысловое полотно, а семь эпизодов-«картин», выстроенных по ассоциативному принципу.

Экспозиция занимает два этажа: четыре раздела расположились внизу, три — наверху. Уже на входе зритель оказывается перед сценой, а занавес отсылает к «Маскараду» Всеволода Мейерхольда 1917 года. Конструкция здания подсказывает греческий принцип построения театра — с опорой на рельеф. Далее посетитель попадает в своеобразное фойе первого этажа, где напоминают: посвящение адресовано не театру как таковому, а Союзу театральных деятелей. В официальной ноте проступает булгаковщина, но впереди — «Картина первая».

Кураторские тексты намеренно лаконичны: первую «картину» сопровождают упоминания постановок времён Алексея Михайловича и того самого «Маскарада» — всё в одном предложении, через запятую.

К «Маскараду» кураторы петербургских выставок обращаются регулярно. В 2022 году в Музее театрального и музыкального искусства этим спектаклем завершали выставку «Венеция Казановы и Петербург Дягилева» — остроумно, тонко и трагично, делая акцент на смене эпох за стенами театра во время спектакля. Тяжёлая историческая драма будто разбивала зеркало, в котором гости любовались хрупкой сказкой. В «Манеже» предпочитают озвучивать факты, а не создавать атмосферу: последняя — и самая дорогая — премьера империи стоила казне 300 тысяч рублей золотом, что по современным меркам составляет полмиллиарда рублей. Здесь же приведена цитата Александра Головина: «Я и Мейерхольд перебегали Невский под выстрелами». Рядом — афиши, костюмы, лица эпохи, включая самого Головина.

Другое крыло первого раздела посвящено театру допетровской Руси, а именно «Артаксерксову действу» — пьесе, с которой, как считается, начался русский театр. Её написал лютеранский пастор Иоганн Грегори в 1672 году по указу Алексея Михайловича. Иллюстрирует эту часть, в частности, эрмитажная картина школы Рембрандта «Пир Эсфири». Материально-реквизиторская близость рембрандтовских мотивов с московскими бросается в глаза: богатые тяжёлые одежды, скипетр в руке Артаксеркса, богатый стол.

Центральное место в «Картине первой» занимает «Картина и зрители» (2011/12) Эрика Булатова (1923 — 2025) — изображение экскурсии на фоне «Явления Христа народу» (1837–57) Александра Иванова (1806 — 1858) в Третьяковке. Слева и справа от этой работы рассказывается про театр XVII века и 1917 года. Перед нами образцовый постмодернизм, который не требует масштабных затрат авторской энергии, а эффект производит за счёт цитирования наследия прошлых эпох. Посетителю тоже стоит не «закапываться» в каждый раздел и каждую тему — перед нами попурри, а история русского театра рассматривается будто из окна скоростного поезда.

«Картина вторая» объединяет фонвизинского «Недоросля», «Оптимистическую трагедию» Александра Таирова, «Дни Турбиных» и «Гамлета» с Высоцким. Начать здесь действительно непросто — «всё такое вкусное». Экспонируются макет Давида Боровского, по которому можно проследить, как двигался в театральной коробке легендарный шерстяной «вязаный» занавес в «Гамлете», фрагмент самого занавеса и мемориальные вещи Владимира Высоцкого — рубашка, свитер, гитара. Каждый предмет, включая макет Боровского, хочется рассматривать отдельно, возводить вокруг него подобающие декорации и слышать подробные истории. Но актуальный формат выставок такого сторителлинга не предполагает — приходится смотреть в режиме хайлайтов.

Кураторский театр кратко — словно предполагая, что многие знают и так — рассказывает про «Турбиных» во МХАТе: постановку запретили в 1929 году вместе с другими булгаковскими пьесами, но восстановили в 1932-м по личному распоряжению Сталина. Историю сопровождает фотография труппы с Михаилом Булгаковым, который тогда набирался опыта и успел стать востребованным до «отмены». «Оптимистическую трагедию» — как и «Маскарад» — и сегодня можно увидеть в Александринском театре. Беглое упоминание постановки на выставке не даёт и сотой доли впечатлений от присутствия в театре — пожалуй, это главное, о чём хочется напомнить посетителям.

Первый этаж завершается рассказом об Александре Островском как о драматурге, режиссёре и продюсере, а также о зрелом театральном процессе в России начиная с середины XIX века. Кураторы подчёркивают: успех «Грозы» во многом состоял из мелодраматизма. Любовь Косицкая, по мужу Никулина, игравшая Катерину, умела «пустить слезу в нужный момент», в итоге «плакала Катерина, плакал зал». Русскому театру, как и русской реалистической живописи, и всем «народным» произведениям, свойственно выразительное совместное проживание общечеловеческих эмоций. Это, конечно, никакой не европейский индивидуализм, а скорее драматический сериал.

Второй этаж заполнен не так плотно, зато в нём больше будто случайной жути. Здесь снова соседствуют «официальные» и «неофициальные» мастера, объединённые не столько своей эпохой, сколько современностью. Михаил Рогинский (1931 — 2004) за последние пару лет стал чрезвычайно модным (его «Без названия», 1966). После большой выставки Виктора Попкова в Третьяковской галерее в 2024–25 годах многие заново открыли для себя этого художника. Его «Зимние каникулы» (1972) — постановка (живописная) более утончённая, чем предполагал магистральный стиль эпохи, даже, страшно сказать, манерная и маньеристская. Эта вещь иллюстрирует дух спектакля «Взрослая дочь молодого человека» Анатолия Васильева 1979 года по пьесе Виктора Славкина «Дочь стиляги».

Среди других главных театральных постановок обозначены «Идиот» Георгия Товстоногова 1957 года с Иннокентием Смоктуновским и «Бесы» Льва Додина 1991 года. Особое место занимает картина Игоря Обросова (1930 — 2010) «Похороны В. Попкова», которая как бы завершает линию Попкова в рамках выставки. Вещь жутковатая, парадоксальная и удивительно подходящая духу выставки.

«Картина шестая» не продолжает хронологически рассказ в современность, а более предсказуемо посвящена разным воплощениям «Ревизора»: от первой постановки через гениальных манекенов в финальной сцене у Мейерхольда к Андрею Миронову в роли Хлестакова. Всё выполнено, как обозначает экскурсовод «Манежа», в кафкианском духе: каждой постановке посвящён отдельный серый павильон треугольной формы, заходить положено как бы с острого угла. Здесь вновь можно встретить предметы, которые были на других выставках города не так давно: например, мозаики с изображением мейерхольдовской «немой сцены» (про неслучившийся фриз на здании мейерхольдовского театра рассказывали в Музее Академии художеств и в Музее театрального и музыкального искусства).

Седьмой и финальный эпизод выставки как будто идёт в разлад с гротескным шестым (да и пятым) и рассказывает об историях любви («Юнона и Авось» Марка Захарова) и славе русского воинства («Дмитрий Донской», постановка 1807 года по трагедии Владислава Озерова).

Итак, русский театр может быть мелодраматичен, может воскресить шекспировский бурлеск («Укрощение строптивой» Игоря Владимирова 1970 года с Алисой Фрейндлих), призвать к совместному проживанию трагедии и всегда заставляет задуматься. Если не боитесь когнитивного перегруза — в «Манеж» точно стоит идти, как и в случае, если вы совсем мало знакомы с вехами отечественного театра, а припасть хочется. Однако более действенно будет посоветовать не выставку про театр, а сам театр.