Серов и Коровин: выставка в KGallery

В «KGallery» открылась выставка Валентина Серова и Константина Коровина. Экспозиция работает до 31 декабря 2026 года. В неё вошло больше ста произведений из частных коллекций, Русского музея и Музея театрального и музыкального искусства. Значительную часть этих работ ранее не показывали широкой аудитории.

Несмотря на компактные залы, выставка получилась масштабной и зрелищной. Архитектурное решение бюро Архатака (Андрей Воронов, Лада Титаренко) напоминает театральную декорацию, неожиданно перенесённую в галерейное пространство. Приём работает: декорация отливает золотом и отсылает к линиям модерна «прекрасной эпохи».

Посетитель идёт к финальному залу вдоль декоративной перегородки с затейливым золочением. Возникает ощущение, что находишься то на оперной сцене, то в классическом диснеевском мультфильме, то во Львином дворике Альгамбры. Ход смелый, нетрендовый (чаще встречается фанерный минимализм) и стильный. По обе стороны перегородки — работы героев. В первом зале также представлены их учителя: Илья Репин, Василий Поленов, Алексей Саврасов. В финале — вещи Михаила Врубеля.

На открытии команда проекта в комментариях СМИ иногда оговаривалась, называя художников «Серовин» и «Коров». Это шутливое прозвище дал друзьям Савва Мамонтов. Сегодня «Серовин и Коров» — гордое имя магазина в Музее русского импрессионизма в Москве. Если бы Константин Коровин и Валентин Серов были, например, французскими мастерами, о них давно сняли бы фильмы и сериалы.

Серов — петербуржец, сдержанный, порой угрюмый и временами саркастичный. С детства он видел Европу и всегда оставался не до конца доволен своей работой. Он занимался у Репина в Париже, называл себя «немцем» (любил немецкого художника Адольфа фон Менцеля) и тяготел к академическим добродетелям, например к рисунку. Коровин — москвич из купеческой семьи, более открытый, колорист и, не побоимся этого слова, художник коммерческий. Они дружили четверть века — до смерти Серова в 1911 году.

Третьим в этой дружбе можно назвать Михаила Врубеля, и ему не случайно нашлось место на выставке. Коровин в воспоминаниях писал, что вокруг него всегда было много завистливых людей, а «лишены этих низких чувств и зависти» были только Серов и Врубель. Из заметок Коровина о друзьях вообще можно собрать отечественный «Мулен Руж» — даже придумывать ничего не надо.

Рассказать историю о русских художниках рубежа XIX–XX веков, на первый взгляд, несложно: на таком историческом фоне всякая жизнь полна драмы. Но выставку нужно из чего-то собрать. Если работ Коровина, который прожил дольше, в частных собраниях достаточно, то с Серовым дела обстоят сложнее. В итоге на выставке много изящных дополнений к общеизвестным вещам. Большие музеи в разных комбинациях показывают на выставках сплошь хиты, а «KGallery» предлагает рассмотреть поближе подчас совсем небольшие листы, на которых будто чувствуется тепло рук художника.

В первом зале друг на друга смотрят портрет Серова работы Василия Матэ и портрет Коровина Михаила Вербова. Здесь же — работы учителей: компактные пейзажи Поленова и Саврасова так и хочется подержать в ладонях. Куратор Ксения Бендина подчёркивает, что Коровин, конечно, больше связан с московским Училищем — Академия художеств показалась ему мрачной и скучной. В Академии троица друзей выглядела иначе и состояла из Серова, Врубеля и Владимира Дервиза. В какой-то момент друзья увлеклись искусством эпохи Возрождения, и Ксения обращает внимание на «Сцену из эпохи Возрождения» (1893, собрание «KGallery») и «Натурщицу в обстановке Ренессанса» (1883, частное собрание, Москва) Серова: «Если вы поищите в сети работу Михаила Врубеля „Натурщица в обстановке Ренессанса“, вы увидите, что это та же натурщица, та же постановка. Хранится она в Киевской картинной галерее».

Коровин познакомился с Серовым в 1880-е: тот был «милым, задумчивым и молчаливым». Он тогда женился и нуждался в деньгах. Мотив сомнительной прибыльности занятия искусством даже для «настоящих» художников (возможно, особенно для них) красной нитью проходит через воспоминания Коровина. Он пишет, как противоречиво тратил одолженные деньги Врубель, которого поначалу не понял Павел Третьяков, как нуждался и как стоически переносил неблагополучие Серов. И хотя живопись Серова будто наполнена воздухом, сам он, по свидетельству Коровина, был больше искателем истины, чем художником, и не случайно любил Льва Толстого.

«Он не восхищался художниками цвета, колорита и радости, — писал Коровин. — Он искал всегда серьёзных сторон рисунка».

Выдающимся рисовальщиком был и Михаил Врубель. Из этой троицы именно Коровин был мастером «цвета, колорита и радости», и с Серовым они друг друга дополняли. В тот самый период, когда Серову после женитьбы были нужны деньги, Коровин позвал его вместе работать над картиной «Христос на Гефсиманском озере» для церкви Косьмы и Дамиана в Костроме, в приходе фабрики Третьякова и его компаньона Владимира Коншина. Там художники прожили два месяца: Серов писал фигуру Христа, озеро и остальное — Коровин. Ну а после друзья два года работали в одной мастерской в Москве.

В первом зале «KGallery» выделяются серовские портреты меценатки Екатерины Чоколовой и её супруга, инженера Семёна Чоколова (оба — 1887 года). Серова как портретиста Чоколовым порекомендовал Савва Мамонтов. Сейчас на выставке можно увидеть историческое воссоединение: портрет Екатерины Николаевны хранится в частном собрании семьи Рыбаковых, а портрет супруга — в Русском музее, причём обычно украшает экспозицию. Ксения Бендина отмечает, что такие вещи музеи выдают редко, только если есть особый смысл в присутствии на временной выставке. Здесь он, конечно, есть.

И здесь же, по другую сторону перегородки — коровинский эскиз декорации к балету «Корсар» 1914 года. Манеры «Серовина и Корова» и правда гармонично дополняют друг друга: Серов держится строго, можно оценить его рисунок, лаконичность и законченность каждого высказывания (именно так хочется называть его работы). Коровин же не даёт забыть, что живопись — это цвет и радость. Что и в 1917 году можно было раскованно писать гурзуфские розы, чтобы они пленяли и больше века спустя. Во втором зале встречает коровинский портрет актрисы Надежды Комаровской — одной из главных женщин в жизни художника. Лёгкое светлое платье, расслабленное лицо, правая рука небрежно лежит на груди.

«С Коровиным она познакомилась, когда ей было двадцать два года, ему же было сорок шесть. — Рассказывает Ксения Бендина. — Как пишут в искусствоведческой литературе, это была близкая дружба, но на самом деле, конечно, у них были любовные отношения. У Коровина было много женщин, и связь с Надеждой Комаровской была одной из ключевых в его жизни».

Как бы отвечая на неозвученный вопрос первых посетителей выставки о нетипичной для 2026 года визуальной тяжести декора, в том числе о пышных рамах, куратор указывает на аутентичные «богатые» рамы, в которые Константин Коровин сам заключал свои работы. То был продуманный ход для большей коммерческой привлекательности; что и говорить, для кого-то массивная золочёная рама — и сегодня аргумент в пользу «серьёзности» искусства. Ну а в «KGallery» это золото перекликается с выставочной архитектурой — дизайн рискованный и «на любителя», но обозревателю «Фонтанки» понравилось.

Небольшой раздел посвящён печатной графике Серова. Есть на выставке и его карикатуры — проявление того самого чувства юмора, о котором писал Коровин. Одна из них — шарж на живописца, искусствоведа и коллекционера Степана Яремича в образе Святого Себастьяна из собрания галереи. Герой изображён обнажённым, нелепо, почти манерно висящим на дереве, тело его пронзают стрелы.

«Степан Яремич был другом Михаила Врубеля и Николая Ге, — продолжает рассказ Ксения Бендина. — Как мы знаем, Ге неоднократно писал распятие, и приглашал натурщиков, которые какое-то время висели на кресте, пока позы их не становилась достаточно измождёнными. Одним из таких натурщиков по дружбе выступил Степан Яремич: есть фотографии, как он позировал, и есть версия, что Серов изобразил его в образе святого Себастьяна именно с отсылкой к позированию у Ге».

Рядом с Яремичем-Себастьяном — ещё один особо ценный экспонат из Русского музея. Это акварельный портрет Шаляпина 1904 года из Русского музея: здесь как всегда у Серова очень точно чувствуется живопись героя в конкретный короткий момент, характер, поворот головы. Куратор указывает на помутневший лак и уточняет, что портрет буквально исчезает — когда его брали из Русского музея, уточнили у реставраторов, что c этим ничего нельзя сделать. Так что смотрим, пока есть возможность.

На подходе к финальному залу — одна из самых трогательных работ: в 1905 году Серов изобразил Коровина рядом с его дачей на берегу реки. Многие знают портрет Коровина кисти Серова 1891 года из Третьяковской галереи. Эта же небольшая работа на картоне из Русского известна гораздо меньше, но в ней так много столь характерного для русской живописи созерцания, вневременного лирического настроения, которое заметно теплее бесприютного немецкого романтизма, скажем, Каспара Давида Фридриха.

Здесь же — серовский эскиз знаменитого плаката первых «Русских сезонов» с изображением Анны Павловой в балете «Сильфида». Его публике показывают впервые, более того — даже специалисты всего несколько десятилетий как в курсе о его существовании.

«Это уникальный случай, — указывает на эскиз Ксения Бендина. — Долго была известна одна подобная работа, которая хранится в Русском музее (её сейчас можно увидеть на выставке „Великая. Образ женщины в русском искусстве“ — прим. ред.). Но около тридцати лет назад московский коллекционер обнаружил эту вещь, которая происходит из коллекции артиста балета и балетмейстера Касьяна Голейзовского, в собрании своих друзей. В 1997 году Третьяковская галерея подтвердила её подлинность, и это было серьёзное открытие».

Анна Павлова будто выпархивает из-за золочёной перегородки в коровинский Париж периода эмиграции. Здесь посетитель вновь радуется наработанной бойкости импрессионистской кисти, куратор же напоминает, что иногда Константин Коровин подписывал своим именем работы сына Алексея — чтобы продать за большую сумму. И как-то сразу грустно смотреть на маслянисто-жёлтые мазки-огни вечернего Парижа, пусть они и кажутся чуть ли не пляшущими.

Заканчивается выставка на небольшой галерее под потолком, где можно найти работы Михаила Врубеля. В последние годы он, кажется, особенно востребован у кураторов музейных выставок и посетителей — достаточно вспомнить сумасшедшую популярность выставок в Третьяковке и Русском музее и с какой скоростью в Москве исчезали из продажи всё новые партии каталогов. Галерея, само собой, не тягается с большими музеями и рекордным представительством на их выставках: показывают графику, нежные акварели («Колокольчики», 1886-87). Всё это мягко дополняет историю «Серовина и Корова».

А она получилась немногословной и деликатной, осторожной в смыслах и интенсивной в физическом, зрелищном измерении. Нет ощущения, которое бывает на больших выставках в крупных музеях, будто художники существуют в историческом вакууме, и глобальные события никак не влияют на их жизни, нет и манипулятивного киношного драматизма. В первую очередь «Серов и Коровин» — это приглашение внимательно посмотреть на работы, которые до недавнего времени мало кто видел.