Атаянц: Петербург — хрупкая красота, которую легко потерять

В здании бывшего Конюшенного музея в рамках фестиваля «Из профессорской квартиры» прошла лекция архитектора и художника Максима Атаянца под названием «Петербург — город умышленный. Хрупкая красота городской ткани. Как её не потерять».

«Наша задача как жителей Петербурга — постараться не промотать то наследство, которое мы все получили в виде этого прекрасного города», — заявил Атаянц.

По его словам, Петербург с архитектурно-градостроительной точки зрения обладает парадоксальным своеобразием. Это помогает понять, что для него опасно, чему стоит противостоять, а чему — бесполезно.

Атаянц назвал себя представителем профессии, которая разрушает прошлое, чтобы на его месте что-то построить. Любой живой город пожирает сам себя, и чтобы идеально сохраниться, он должен погибнуть. Примеры — Геркуланум и Помпеи, которые прекратили существование за 12 часов и трое суток соответственно. Теперь их раскопали, и можно видеть, где ещё очаг почти дымится. Живой город меняется всегда, и вопрос в том, что сохранять, а что нет.

Одна из важнейших особенностей Петербурга — то, что зимой и летом это два совершенно разных города. Белые ночи — для туристов, а чёрные дни (например, середина декабря или конец января, когда дети идут в школу и возвращаются в темноте) — для нас. Это тоже нужно учитывать.

Для сравнения Атаянц взял Рим. Этот город остаётся одним из центральных градостроительных, культурных, художественных и политических событий на протяжении более чем 2000 лет. Тот же Тибр, Пантеон, стадион Домициана, превратившийся в Пьяцца Навона, театры и улицы на фундаментах театра Помпея. Город вроде бы начисто изменился, но античность прорастает сквозь него везде.

На карте Нолли 1748 года видна гигантская «пустая» территория, которая на самом деле не пустая, а ещё не обжитая: это брошенные руины античного Рима, а на Марсовом поле и около реки — плотная средневековая застройка, сквозь которую в конце XVI — начале XVII века прорублена система прямых улиц. Форма современному Риму была придана сложным образом.

Через пять лет после публикации карты Нолли появился Махаевский план Петербурга, где город застигнут в начале второй половины XVIII века.

Петербург возник парадоксально: с точки зрения Европы — на краю цивилизации, в жёстком климате, на болотистой плоской почве, с гигантской рекой и островами в дельте Невы. Здесь не было ничего с точки зрения великой цивилизационной истории. При этом буквально за 100 с небольшим лет он был полностью определён — к началу 1840-х годов город уже состоялся.

Атаянц предложил метафору: у города есть скелет — система улиц, площади, изгибы и переломы направлений, как суставы. Главные общественные здания — важные функционирующие части организма. А массовая жилая застройка — это плоть, мясо, которое город образует.

Рим — это аморфно разложившееся, приведённое в чувство наложением нового каркаса на средневековую кашу. А у нас сначала на пустом месте сформировали скелет — тщательно, умно, но быстро, — который потом долго обрастал плотью.

В Риме нужно было расталкивать застройку, а здесь наоборот: город пытается собрать сам себя и оформить из пустого места. Это очень важно.

Даже понятие площади здесь другое. Казанский собор с колоннадой по идее Павла Первого должен был повторить в какой-то форме площадь собора Святого Петра. В Риме площадь — это руки, которые церковь протягивает к пастору, нужно раздвинуть пространство. У нас Воронихин ставит колоннаду, чтобы пустое аморфное пространство собрать и структурировать. Практически противоположная задача.

То, что город строился по единому замыслу, дало ему единый быстро сформированный стиль, язык архитектуры, градостроительный каркас и масштаб.

Все говорят, что в Петербурге нельзя было строить выше Зимнего дворца. Но и степень нестабильности болотистых грунтов была такой, что после 22 метров до карниза каждые 10 метров вверх стоили примерно втрое больше. Поэтому получилась удивительная картина: плоскость воды, в двух метрах от неё — абсолютно плоский город, мостовые, и ещё в 21–22 метрах — практически плоская поверхность кровель, над которой возвышаются только барабаны и купола церквей и шпили.

Венеция имеет сходство с Петербургом: лагуна, сотни искусственных островков, сотни тысяч свай. Та же картина с горизонтальными плоскостями: плоскость воды и плоскость кровель, из которой вверх торчат только колокольни и соборы. Венеция тоже была сформирована за короткий период — XV, XVI и XVII века, те же 300 лет, и город состоялся.

Фундаментальное различие — в ценности пространства. В Венеции земля — абсолютный дефицит, и чтобы создать пьяццу Сан-Марко, нужно было огромной волей раздвинуть пространство. Пустое место здесь является ценностью, что в Петербурге трудно представить, потому что у нас пустое место ценностью не являлось. Даже Дворцовая площадь сделана так, что холодный ветер задувает в неё со стороны.

Один из поразительных парадоксов Петербурга: ограниченная высота, но раз мы в имперской столице, нужен масштаб — и он весь идёт в горизонталь. Абсолютная вытянутость по горизонтали с резкими «взрывами» вверх шпилей или куполов — чисто петербургский «язык».

Петербуржцы быстро ходят, потому что улицы прямые, холодно, нужно из точки А попасть в точку Б, а ты видишь пустые фасады, где тебя никто не ждёт. Город задавал даже темп движения жителей.

Джакомо Казанова писал: «Петербург поразил меня своим странным видом. Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома — обширны; все ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана. Нева, спокойные волны которой омывают стены множества строящихся дворцов и недоконченных церквей, — не столько река, сколько озеро».

Казанова остро почувствовал свойственный Петербургу характер декорации. Атаянц назвал его «обитаемой декорацией»: дома служат назначению, но представляют собой обитаемые макеты домов один к одному.

Каменные здания были редки — любое заметное сооружение из натурального камня получало имя собственное: Мраморный дворец, Малый Мраморный дворец. Основная масса домов строилась из кирпича и штукатурки. В сочетании с климатом это порождает эффекты: как кожа у пресмыкающегося, каждые 30–50 лет петербургские здания меняют «шкуру». Процесс непрерывный. Лет 25 подряд по фасадам Академии Художеств ездили леса: постоянно что-нибудь чинили. Эта линька происходит не без потерь: качество и квалификация утрачиваются, цвет ползёт, упрощается.

У штукатурки нет собственного ценного цвета. Париж построен из золотистого известняка, который становится сиренево-серым от копоти. Рим — серебристо-серый травертин, чернеющий от копоти, его чистят раз в 50 лет. У нас же можно вспомнить шутки о пятидесяти оттенках серого в зимнем или осеннем Петербурге.

Отсюда характерная для русского классицизма двухцветная окраска: структурная, тектонически несущая часть остаётся почти белой, а фоновая делается жёлтой, жемчужно-серой, голубой или даже терракотовой — чтобы возникала услада глазу среди серо-белого зимнего тона.

Возникает вопрос: что делать, если мы считаем это ценностью, которую жалко потерять? Города имеют разный запас прочности до потери индивидуального характера.

Москва — это палимпсест: шесть-семь слоёв кальки с разными генеральными планами случайно наложены друг на друга, часть оторвана, часть наложена. Допетровский город, Москва XVIII–XIX века, конструктивистская, сталинская, хрущёвская, брежневская, лужковская и собянинская. Шесть или семь разных городов, вставленных друг в друга, как кубик Рубика, который никто не собрал. Там потеря любого здания болезненна, но облик города уже такой, что там масса слоёв.

У нас классицистический скелет всю вторую половину XIX века обрастал плотью эклектических доходных домов. Это было вышивание по канве, которая уже сложилась.

Это не значит, что ничего нельзя строить — так город не живёт. Но есть серьёзные проблемы, которые нужно решать, чтобы не испортить город.

Для начала нужно признать, что город является ценностью. Любое новое здание нужно оценивать с точки зрения того, прибавляет оно ценность или отнимает. Есть глуповатый критерий: представим туриста, который гуляет и фотографирует. Есть вещи, от которых он инстинктивно отворачивает камеру. Это хороший критерий, показывающий, что мешает. Причём это необязательно про здание, это может быть и неуместное благоустройство.

Однако нельзя заставлять архитектора строить только в классицизме: иди и делай белые колонны на жёлтом фоне. Дело не в стиле, а в выработке простых правил, чтобы вещи вписывались и не рушили контекст и целостность.

Прежде чем любое здание сносить — вне его ценности, любое: во-первых, подготовь проект того, что хочешь построить на его месте. И, во-вторых, докажи: то, что ты хочешь построить, лучше — не для тебя как девелопера или собственника, а для города, и это улучшит город и его ценность.

Если бы такой механизм был продуман, всем было бы немного проще.

У города очень специфическая ткань. Из-за её однородной протяжённой хрупкости она очень чувствительна к любым нарушениям.

Как их избежать? Есть несколько подходов: специальные нормы для исторических центров, регламент и гарантия, что любой снос подкреплён уверенностью: то, что появится на этом месте, будет лучше для города, ценнее и решит серьёзные городские проблемы, а не выгоду конкретного застройщика.