Спасатель по призванию: врач скорой с татуировками и бородой

У Максима Кошкина, врача анестезиолога-реаниматолога подстанции скорой помощи в Токсово, есть несколько способов добраться до пациента: на автомобиле, вертолёте или через лес на пикапе незнакомца. Он совмещает работу в реанимационной бригаде с пирсингом и бодибилдингом и охотится за вызовами, ради которых когда-то решил стать супергероем. Впрочем, супергерой трезво оценивает риски и знает, когда пора уезжать с вызова вместе с мигалками.

Для соцсетей Максим выбрал псевдоним Кошкин. Он признаётся, что это помогает на второй работе — в салоне, где он пирсер. Украшать тела клиентов — «подработочка», приносящая доход, сопоставимый с зарплатой на основном месте. А вот в частной скорой, куда он устроился в Петербурге в ожидании оформления разрешения на работу с наркотическими препаратами, ему не понравилось: «не моё».

В экстренной медицинской службе Максим работает 13 лет. Начинал во Владивостоке: после школы на Камчатке поступил в медицинский университет, а со студенчества работал в линейной бригаде — сначала санитаром, потом врачом. Когда родители перебрались в Петербург, уехал вслед за ними.

С детства Максим мечтал работать в МЧС, потому что вырос на фильмах со Шварценеггером и Сталлоне и историях о героях Marvel. «В детстве был маленьким худеньким, но видел себя супергероем — прилетаю и всех спасаю. Потом вытянулся и при росте 190 см весил килограммов 80, в юности ещё и проблемы с сердцем обнаружились, так что стать спасателем МЧС не получилось». Но и врач скорой — чем не супергерой? Правда, до супергероя Максим не дотягивал: «Обычный среднестатистический, хоть и высокий, в очках, вообще не спортивного вида. На вызовах, бывало, несознательные пациенты или их родственники считали, что можно надо мной попревосходствовать».

Максим решил, что лучший способ предотвратить конфликт — выглядеть так, чтобы с ним не хотелось конфликтовать. И занялся бодибилдингом: «Сначала было тяжело: дисциплина, непривычное питание в больших объёмах, тренажёрный зал, — говорит он. — Но втянулся, теперь тренировка — способ получения эндорфинов: надел наушники, включил музыку, качаешься — как в другой мир попадаешь. В итоге таким вот большим, как сейчас, я стал в году, наверное, в двадцатом. К этому времени уже был на четвёртой стадии пребывания в профессии».

Классификацию из четырёх стадий он придумал, исходя из собственных настроений и разговоров с коллегами. Первая стадия — «щас мы вас спасём». Вторая — ощущение рутины и скуки, причём промежуток между этими стадиями небольшой. На ней человек осознаёт, что некоторые вызывают скорую, потому что не знают, что в голове есть дырка под названием рот, в неё кладётся таблетка, запивается водой, отверстие захлопывается и всё проходит. Но уже на этой стадии раз в месяц случаются действительно сложные вызовы, где удаётся кого-то спасти. Некоторые застревают на промежуточной стадии и становятся теми, про кого говорят: «Приехали, наорали, даже не посмотрели и уехали».

Вера во врача скорой как всемогущего спасителя не оставляла Максима с момента, когда он ещё студентом, подрабатывавшим санитаром, выехал с опытным фельдшером на роды. «Женщина родила мёртвого ребёнка сильно раньше срока: ребёнок синенький, обвитый пуповиной, наглотавшийся вод — случились все осложнения, которые могли быть. И как по учебнику, я увидел, что такое своевременные действия первого номера в бригаде. Моя фельдшер реанимировала новорождённого в течение двух-трёх минут. Он ожил, закричал, сделал первый вдох. Мать — в слёзы, фельдшер — тоже в слёзы, а я — в ступор. Когда очухался, вышел за дверь и закурил с выпученными глазами. Через пять лет я увидел ребёнка с мамой, он инвалид, мама его обожает. Часто вспоминал этот случай, когда надоедало температуру мерить на вызовах: ну, померяю, раз так надо».

Третья стадия — злость от бесконечных вызовов «на давление» и «на температуру». На ней начинаешь воспитывать алкоголиков, которые вызывают скорую будто бы для того, чтобы поглумиться: мол, в понедельник утром нельзя быть пьяным. Признаётся, что на этой стадии его клинило: просился на аварии и ножевые ранения, доказывал, что его работа — спасать, а не «вот это вот всё». «Это в Питере и в Москве есть деление на неотложную и скорую помощь. Во Владивостоке, где я прошёл первые две стадии и отчасти третью, такого деления нет — и на температурку, и на ДТП выезжает одна и та же бригада», — объясняет Максим.

На четвёртой стадии он, по его мнению, остановился. Это смирение: «Вот такая у тебя работа, и надо радоваться, когда в обычном песке (банальных вызовах на больную голову и насморк) золотые самородочки попадаются: ситуации, когда можешь помочь сохранить человеку жизнь».

Реанимационную бригаду посылают в основном на такие ситуации. В ней Максим работает относительно недавно — четыре года назад окончил ординатуру по анестезиологии и реаниматологии. Хотя и в линейной бригаде случались сложные вызовы: «Лет за 10 работы ни разу не приходилось выезжать на анафилактический шок. И вдруг за сутки столкнулся с ним дважды — у взрослого и у маленького ребёнка. Со взрослым — никаких проблем: справились, привезли в стационар. А ребёнок… Девочка трёх с половиной лет никогда не принимала антибиотик, после приёма — внезапная реакция. Как тряпочка висела, тельце малиновый цвет приобрело. Мне тогда сильно повезло — со мной была девушка-фельдшер, которая работала в педиатрической академии, детские вены знала наизусть. А я тогда уже взрослому, даже в наркоманскую вену без труда попадал, с маленькими детьми не мог и всё тут. Она очень быстро поставила капельницу, ребёнок на глазах стал менять цвет, давление поднялось. Пока нёс к машине, уже болтала, хватала за бороду».

В медицине всё получается благодаря практике. Личный опыт учит не паниковать, а быстро думать и принимать решения. В Петербурге Максим начинал работу с 4-й подстанции ГССМП, там его застала пандемия. Кроме того, он работал параллельно в отделении Госпиталя ветеранов, где ввели должность врача-стажёра. В ординатуре он ещё учился, а в реанимации уже работал. По шесть чёрных пакетов выкатывали утром, а заведующий отделением говорил: «Поработали. Давайте обороты снижать». Они отвечали, что это коронавирус, делают что могут. На следующие сутки Максим возвращался в скорую. Линейные бригады часами стояли в очередях у стационаров — иногда по девять часов: пропускали реанимацию.

В скорой помощи мало мужчин атлетического сложения, да и вообще мужчин мало. Зато много хрупких девушек. Максим может один взять мягкие носилки в две руки и с человеком весом до 60 килограммов спуститься с четвёртого-пятого этажа. Впрочем, сам считает это приятным бонусом: «Задача скорой помощи — не перенести пациента, а организовать его транспортировку в машину. Я работал, например, с девушкой-фельдшером, которая в полночь могла за считанные минуты найти толпу мужчин, которые нам помогут спустить тучного пациента к машине. На крайний случай можно вызвать МЧС».

Последние полгода врач работает на подстанции в Токсово. Он вернулся в службу через полгода после того, как решил уйти и посмотреть, сможет ли поменять профессию: «Но нет, мигалочки вижу и сердце замирает. Говорю себе — наверное, давление везут», — вспоминает Максим. В итоге заскучал и вернулся, но уже в область — здесь больше ситуаций, в которых он видит себя спасателем.

Ленинградская область огромная, вызов может поступить даже из глухого леса. Однажды подростки на мотоциклах застряли в лесу — один из них упал и сломал ногу за 3-4 километра до асфальта. Кто-то из них залез на берёзу, ловил сигнал и диктовал диспетчеру координаты на одной палочке индикатора сотовой связи. Бригада добралась до ближайшего к ним места с навигатором, но там была настоящая дёрт-трасса с препятствиями.

Ждать подмогу долго, идти — далеко. В деревне нашли мужчину, согласившегося подвезти их на своём пикапе с открытым кузовом. Максим поехал с укладкой, нашёл пострадавшего, обезболил, зашинировал, и вместе они добрались до автомобиля скорой. «На обратном пути через самую большую горку перенесли, чтобы машину облегчить. Для меня это событие было прямо чем-то вроде исполнения детской мечты: чтобы добраться до больного и спасти его, сначала на лодке плывёшь через море, потом на самолёте через горы летишь, а в итоге: «Я прибыл, буду спасать»», — гордо рассказывает врач.

Максиму 35 лет. На вопрос, не пора ли понять, что супергероев не бывает, он отвечает: «Да нет же. В море с акулами не буду нырять, даже чтобы спасти человека. И никого туда не пошлю впереди себя. Я адекватно оцениваю, насколько предполагаемая польза выше предполагаемого риска. Здесь польза была велика, а риска — никакого: просто на внедорожнике проехаться и придумать, как пацана к машине скорой доставить нестандартным способом».

К нестандартным для обычной скорой способам можно отнести и авиацию. Третьей работой Максим называет дежурства в вертолётном центре службы экстренной медицинской помощи «Хели-драйв МЕДСПАС». В составе специализированной бригады он перевозит пациентов из районных больниц в Областную клиническую больницу на проспекте Луначарского. «Перевозим тяжёлых пациентов, которым требуется срочная помощь: инсульты, инфаркты, маточное кровотечение. Сравните: добираться из Приозерска до ЛОКБ по земле — 2,5 часа, а по воздуху — 40 минут. Часто слышу, что возим чиновников и депутатов. Ничего подобного, любого дядьку Петровича забираем из области и быстро доставляем в Петербург с контролем жизненно важных функций, в любую минуту готовые предпринять реанимационные меры».

Летом больше всего петербуржцев и жителей области страдают от травм. Однажды вызвали к мотоциклисту. Описание — «разбился, кровь и кишки на капоте, срочно нужна скорая». Приезжают: мотоцикл лежит в овраге, метрах в сорока от дороги, видно, что дуга полёта была приличной. А мотоциклист с перебинтованной ножкой сидит и покуривает. Он был один, а водитель легкового автомобиля решила повернуть через его полосу, включив поворотник практически одновременно с началом манёвра. Максим спросил, был ли он в защите. Оказалось, только в шлеме: торопился — захотелось солёной рыбки и поехал к другу. Пьяный? Нет.

У пилота были три рваные раны на голени, без переломов, даже шить ничего не надо. Бригада обработала раны и перевязала пострадавшего, сказала, что надо в больницу, но он отказался — уверял, что хорошо себя чувствует. Подписал отказ. «Я убеждал, рассказал, что бывает при падениях из своей практики. Однажды бригаду вызвали к человеку, лежавшему под балконами: «Кажется, упал с семнадцатого этажа». Врачи приехали и увидели молодую нетрезвую девушку. На газоне трава была примята только под ней, ничего не сломано, с виду была цела и невредима. Девушка сказала, что упала с четвёртого этажа, встала и пошла. Мы остановили, уложили её на щит. Пострадавшую повезли с шейным воротником и мониторингом жизненно важных функций — всё было в порядке. И в больнице гемодинамика не изменилась, но по результатам обследования выяснилось, что у девушки были многочисленные внутренние кровотечения и внутрисуставные переломы».

Ожидая врача, пациенты, особенно пожилые, иногда напрягаются при виде Максима, особенно если он начинает их воспитывать. За все 13 лет в службе ему раза три-четыре что-то говорили осуждающее, и это, как правило, были люди нетрезвые и асоциальные. Один раз он столкнулся с пожилой парой, когда у него ещё стояли туннели в ушах. Они позвонили в скорую и сообщили об ударе током в 3:00 ночи. Бригада буквально прилетела на адрес. Мужчина то ли потрогал пальцем штекер, вытащенный из розетки, то ли лизнул его — «щипнуло» остаточным напряжением. Максим спросил: «Уважаемые старички, ну вам сколько лет? Неужели не знаете, что такое удар током? Откуда вот такая вот у вас несознательность гражданская?» Тут-то его серёжкам и татуировкам досталось. Но к этому моменту бригада уже обследовала пострадавшего и собралась на выход.

С внешностью Максима профессия врача скорой помощи, можно сказать, не рискованная. Но в наркоманском притоне или в пьяной компании ни татуировки, ни бандана, ни мощные бицепсы не срабатывают. Поэтому Максим учит молодёжь при малейшем повышении голоса кого-то из встречающих на вызове разворачиваться и уходить. И советует говорить: «Я выхожу с вызова, считаю ситуацию опасной, и вернёмся только с полицией». Уверяет, что обычно это отрезвляет присутствующих, и всё дальше идёт тихо-мирно. Но в любом случае надо в подозрительной квартире обеспечивать себе пути отхода.

«У человека в наркотическом опьянении критика к себе отсутствует напрочь. И неважно, кто перед ним, девушка или здоровый мужик вроде меня. В Петербурге как-то один товарищ под воздействием дизайнерских наркотиков будто бы потерял сознание — так его жене показалось. Она и вызвала скорую. Подошли к нему, за плечико потрепали, он вскочил резко и начал меня душить. У него рост — мне по шею, тщедушный, а за шею схватил так, что думал — кадык сломает просто движением пальцев. У меня с одной стороны его жена с маленьким ребёнком на руках, с другой — девочка-фельдшер, не развернёшься. Отбился я, в общем, мы быстро ушли. Водителю говорю: давай стартуем отсюда». В этот момент оживший пациент выбежал вслед за нами, начал дёргать двери машины, орать и пинать её. Максим написал заявление в полицию, но ответа не получил.

Сотрудники скорой помощи уже отчаялись в ожидании внесения изменений в Уголовный кодекс РФ, предусматривающих наказание за нападение на медицинских работников при исполнении ими служебных обязанностей.