Песня, стоившая жизни

В оккупированной Гатчине летом 1943 года 19-летняя девушка сочиняла песню. Елизавета Махова писала о том, как немецкие солдаты соблазняли русских девушек и бросали их, о ребёнке, которого ждёт обманутая, и о мести за всех опозоренных женщин.

Махова родилась 27 октября 1924 года в Пушкине, а жила в Гатчине. Она не была ни разведчицей, ни партизанкой — только поэтессой, которая перекладывала стихи на музыку и агитировала песней. Но именно за это её пытали и казнили.

Девушка не знала имён конкретных женщин, но видела, что происходило вокруг, в оккупированной Ленинградской области. Их судьбы она сложила в одну песню.

В городе Дно немецкие власти организовали публичный дом, где содержались 17 русских женщин в возрасте от 20 до 35 лет. Рядом работал ресторан для офицеров. По свидетельствам партизан, женщин, заболевших венерическими болезнями, расстреливали. Махова видела, как женщины исчезали, как дети оставались без матерей, как соседи отводили глаза.

В условиях «войны на уничтожение» женское тело стало ресурсом. Уже в сентябре 1941-го из репродукторов гремело: «Фашистские изверги насилуют и сгоняют в публичные солдатские дома наших матерей, сестёр и жён». В декабре «Правда» вторила: «Фашистские погромы сопровождаются всюду массовым изнасилованием».

Махова попыталась сказать об этом вслух и заплатила свою цену. В июле 1943 года за ней пришли.

В отчёте Полиции безопасности и СД появились сухие строки: «IV отделу айнзацкоманды 1 удалось выявить автора германофобской песни под названием „Песня о солдатских любовницах“ и задержать лиц из круга распространителей этой песни. В песне речь идет о сексуальных отношениях немецких солдат и русских женщин; в подчёркнуто германофобском духе описывается судьба русской девушки, соблазнённой немцем и ждущей от него ребенка. Песня призывает отомстить за всех обесчещенных русских женщин».

Дальше следовал перечень задержанных: Павлова Наталья, 15.1.1924 года рождения из Лужков, проживавшая в Гатчине; Баладинская Елена, 14.11.1920 года рождения из Пушкина, проживавшая в Гатчине; Баланова Татьяна, 30.11.1918 года рождения из Ивахново, проживавшая в Молосковицах; Кузьмина Мария, 20.7.1924 года рождения из Яблоницы, проживавшая в Молосковицах.

Автор песни — «19-летняя фанатичная комсомолка, которая ещё школьницей начала сочинять стихи». При обыске у неё нашли тетрадь с множеством стихов «весьма германофобского характера». Все задержанные имели «крепкие коммунистические убеждения», хотя следствию не удалось точно установить их членство в организациях. Баладинская была замужем за советским лейтенантом артиллерии, а Баланова призналась в членстве в «Пионерах» и «Комсомоле» лишь когда ей показали учётную карточку из картотеки Павловска.

Махову подвергли «особому обращению», остальных четырёх девушек отправили в исправительно-трудовой лагерь Натальевка до конца войны. «Особое обращение» — Sonderbehandlung — в нацистском жаргоне означало казнь. Это была последняя песня Елизаветы.

Но вскоре в Гатчине зазвучала новая песня — иная по содержанию, но близкая по духу. Найти автора не удалось, арестовали только исполнителей. Среди них были Узкий Людмила, 27.6.1925 года рождения из Гатчины, и Зверева Женя, 24.12.1917 года рождения из Александровской, проживавшая в Гатчине. Обеих отправили в Натальевку на долгий срок.

Допросы, избиения, лагерь — но песни продолжали петь.

После войны проблема сексуального насилия и принуждения к проституции была почти вычеркнута из официальной памяти. На открытых процессах в Смоленске и Севастополе изнасилования упоминались, но не как отдельное преступление. Советские обвинители на Нюрнбергском трибунале озвучивали факты, но не настаивали на их квалификации как военного преступления. Женщины не были признаны жертвами и не получили компенсаций.

В Государственном архиве РФ сохранилась записка для Чрезвычайной государственной комиссии. Неизвестный автор подсчитал компенсацию: 25 тысяч девушек по 5 тысяч рублей золотом, 40 тысяч замужних женщин и вдов по 3 тысячи. Итого предлагалось взять с Германии 245 миллионов рублей золотом. Сумма огромная, но советское руководство сочло её взыскание «неуместным»: честь советской женщины не измеряется деньгами.

Женщины-жертвы не получили ни компенсации, ни публичного признания. От мужчин требовали подвига, от женщин — целомудрия даже в условиях оккупации. Изнасилованные оказывались опозоренными, а те, кто пошёл в бордели за кусок хлеба, — изгоями навсегда.

Только в 1949 году Женевская конвенция включила статью 27, защищающую женщин от изнасилования и принуждения к проституции. СССР ратифицировал её в 1954-м. Это запоздалое признание не вернуло голоса тем, за кого пыталась говорить Елизавета Махова. Их показания до сих пор пылятся в архивах.