Как ЛИВИЗ стал жертвой «дикого капитализма»

Клетки мозга, карьеру и кошелек алкоголь уничтожает без жалости — об этом не устает напоминать Минздрав. Но в случае с ЛИВИЗом водка пошла дальше и довела до краха самого своего производителя. История завода, который когда-то давал стране пятую часть всех доходов, — в материале.

Перед Первой мировой войной Россия занимала первое место в мире по производству спирта. Об этом напоминает сайт «Российская империя и страны мира в цифрах» независимого исследователя И. Г. Калабекова. В 1910–1912 годах страна выпускала в среднем 576 млн литров этанола в год. Германия — ближайший конкурент — с 344 млн литров отставала почти вдвое.

В 1913-м 6946 предприятий отрасли и 56 тысяч рабочих выпустили продукции на 124,4 млн рублей. В натуральном выражении это порядка 686,2 млн литров в пересчете на 100% спирт, или 139 475 тыс. ведер в пересчете на 40-градусное «хлебное вино» (1715,5 млн литров водки). Из этого объема в том же году получили 620,5 млн литров спирта-ректификата высокой очистки.

Разгадка крылась в обычном картофеле, который в Россию внедряли долго и с сопротивлением. Изначально хотели победить голод, но к концу XIX века картофельные поля раскинулись на 1,5 млн га имперских земель. В масштабе сельскохозяйственной державы (83,8 млн га) это скромные 1,8%, но их хватило, чтобы богатый крахмалом клубнеплод стал самым доступным сырьем для спирта. В 1902–1903 годах 75,9% всего спирта-сырца гнали из картофеля, остаток обеспечивали рожь, пшеница и другие зерновые. Экономика тоже была на стороне картошки: в 1882 году десятина ржи давала 135 ведер вина на 108 рублей, а десятина картофеля — 495 ведер на 396 рублей.

Такой объем обеспечивала государственная винная монополия, введенная министром финансов Сергеем Витте в 1894 году. Это была четвертая попытка: три предыдущие провалились из-за частных «винных откупов» и падения доходов казны. Монополия должна была наполнить бюджет, а уже во вторую очередь — бороться с пьянством и торговлей суррогатом. По всей России построили 353 винных склада под управлением Министерства финансов. Первым в реестре значился склад на Калашниковской набережной — нынешней Синопской.

В 1913 году обыкновенный бюджет Российской империи составлял 3417,4 млн рублей, а валовый доход только от казенной винной операции достиг 899,3 млн рублей — 26,3%, то есть больше четверти бюджета. После вычета расходов чистый доход казны от всего алкоголя, включая акцизы, составил 718 млн рублей, или 21% всех поступлений — пятая часть.

Доходы делились на две статьи: «сборы с питей» и «доход от казенной винной операции». Первая включала акциз на произведенный алкоголь и патентный сбор за право производства или продажи. Вторая — выручку казенных учреждений от продажи алкоголя населению. По Калабекову, в 1913 году сборы с питей дали 53,7 млн рублей, валовые доходы от казенной винной операции — 899,3 млн рублей. Расходы по казенной продаже питей (закупка, продажа, ректификация, зарплата и прочее) составили 235 млн рублей.

Весь алкогольный экспорт империи принес в тот год скромные 6 млн рублей. Главной статьей зарубежной торговли был спирт-сырец — 86% экспорта.

По потреблению водки Россия занимала лишь восьмое место в мире, значительно уступая Дании, Франции и Аргентине: в 1913 году средний россиянин выпивал 0,63 ведра водки, или 7,7 литра в год.

Бутылка водки (0,61 литра) сортом пониже, «Красноголовка» с красной крышкой, стоила 40 копеек. «Белоголовка» с белой крышкой двойной очистки обходилась в 60 копеек. «Мерзавчик» объемом 0,061 литра продавали за 6 копеек. Для сравнения: 400-граммовая буханка ржаного хлеба стоила 4 копейки.

Зарплаты выглядели так: прислуга получала 3–10 рублей с едой и жильем, провинциальные рабочие и грузчики — 8–15 рублей. Металлурги Москвы и Петербурга — 25–35 рублей, токари и мастера — 50–80. Учителя, почтальоны и санитары — 20 рублей, земские врачи — 80, фельдшеры — 35. Губернаторы получали 1000 рублей, министры — 1500. Подпоручик в армии — 80 рублей, полковник — 320, командир корпуса — 725.

Казенный винный склад № 1 появился не в центре и не на Васильевском острове, а на Калашниковской набережной по нескольким причинам.

Здесь находился крупнейший в Санкт-Петербурге речной порт и Хлебная пристань, куда по воде приходили баржи с сырьем. Строить завод у места разгрузки было логично и выгодно: никаких мешков по городу — разгрузили и сразу в дело.

Для охлаждения спирта при очистке и мытья бутылок требуется огромное количество воды, а рядом была Нева.

Локация считалась промышленной окраиной, поэтому земля стоила заметно дешевле центра. К тому же размещать пожароопасное производство рядом с жильем было бы неразумно.

Частные пивоварни и винокурни селились в этом квартале с начала XIX века. Когда четвертая государственная монополия вступила в силу, казна просто вклинилась на обжитый участок.

План Казенного винного склада № 1 на Калашниковской набережной составил архитектор Александр Иванов — автор множества доходных домов. Фасады выдержали в «кирпичном» стиле: строгие, простые, сдержанные в декоре. Лучковые окна, ритмическое построение, большие площади остекления — чтобы внутри было светло, как в храме науки.

К созданию казенного напитка подошли по-научному. Об этом рассказывает книга «Технология ликерно-водочного производства» П. Я. Бачурина и В. А. Смирнова, изданная в 1975 году издательством «Пищевая промышленность». За шесть лет, с 1897 по 1903 год, Министерство финансов учредило три центральные химические лаборатории: в Петербурге, Москве и Одессе. К решению производственных вопросов привлекли ученых с мировым именем.

Великий химик Николай Зелинский, изобретатель угольного противогаза, изучал действие активированного угля на водно-спиртовые растворы. Выдающийся органик Михаил Кучеров разрабатывал для монополии государственные стандарты очистки и рецептуры водок. Лучшие умы империи научно обосновывали, как правильно делать водку.

За качеством сырья следили строго. Специальный Технический комитет при Минфине проверял качество спирта от частных заводчиков, придумывал новые способы очистки и объявлял войну фальсификату. До 1906 года правила были драконовскими: от заводчиков требовали отбирать только «золотые» 65% самого чистого ректификованного спирта, остальное шло в отходы. Позже, когда технологии очистки довели до ума, жесткую норму отменили.

В Совете Технического комитета заседал сам Дмитрий Иванович Менделеев. Вопреки легендам, водку в 40 градусов он не изобретал — крепость утвердили чиновники задолго до него ради удобства подсчета налогов. Но именно по предложению Менделеева государство пересмотрело и утвердило строгие имперские стандарты и нормы для алкогольной продукции.

«Только на этом складе, — говорит официальная история завода, — имелась технология для выделки особого высшего сорта вина».

Неудивительно, что склад № 1 считался флагманом государственной монополии. Одним из первых в городе завод получил электричество — для питания ректификационного оборудования и паровых машин. При складе работал угольный завод, где заготавливали древесный уголь для очистки спирта. В 1904 году во дворе построили пробочную фабрику.

Розлив шел в 1/4 ведра, 1/20 ведра и 1/40 ведра — народ прозвал эти меры «гусем», «полуштофом» и «сороковиком» (или «косушкой»). «Гусь» — трехлитровая бутыль (3,07 л), «полуштоф» — чуть больше нынешней пол-литровки (0,61 л), «косушка» (0,307 л) близка к бутылке 0,33 литра. Позже, при переходе на метрическую систему, тару округлили до 0,25 литра — так появилась привычная чекушка.

С введением монополии кабак, «в котором гибли благосостояние, здоровье и духовные силы народа», никуда не исчез, и трезвости не случилось. Первый министр финансов СССР и известный дореволюционный экономист Григорий Яковлевич Сокольников в 1921 году говорил, что «Россия бесповоротно была сделана ареною крайне спорного финансово-экономического эксперимента, затрагивающего на десятки лет финансовые и бытовые интересы огромного государства».

Сам Витте позже признавал в мемуарах, что реформа свернула не туда: «общее отрезвление народа, прочное его отрезвление — возможно и мыслимо только посредством широкого распространения культуры, образования и материального достатка». (Журнал «Налоги и налогообложение» — № 7(121)•2014)

Брошенное министром финансов Владимиром Коковцовым выражение «пьяный бюджет» прочно закрепилось в стенах Думы как клеймо на всей финансовой системе.

В правящих кругах сложилось мнение, что с пьянством надо бороться всерьез. Царским указом от 30 января 1914 года Коковцова сняли и назначили Петра Барка. Первым делом Николай II поручил ему сократить число мест продажи питей.

Но началась Первая мировая война, и торговлю водкой запретили вовсе, а производство этилового спирта сосредоточили для технических нужд фронта и медицинских целей.

Затем произошла революция, и запрет продлили. Потом продлили еще раз — на период гражданской войны и иностранной интервенции, попутно запретив самогоноварение.

Народ гнул свое и на запреты отвечал частушками:

Раньше пели мы «Лучину»,
А теперь «Самогон»:
Из картошки, из свеклы
Выгоняют бабы вон!

Аппарат мой, аппарат,
Аппарат новехонький.
Днем и ночью самогон
Капает тепленький!

Мимо окон ЧК
Я без шуток не хожу:
То бутылку из-под полы,
То стаканчик покажу!

Кума Ксения у нас
Дело вывела в показ:
Из-под полы торгует бойко,
Не пугает и Чека-с!

Самогонка, самогон,
До чего ж доводит он!
Пьют и девки, пьют и бабы,
Пьет партиец и мильтон!

Выяснилось, что огромный промышленный организм, десятилетиями качавший спирт, может пригодиться иначе. В январе 1916 года часть помещений склада передали Русско-Балтийскому вагонному заводу, эвакуированному из Риги. На территорию винного склада перевели авиационный отдел. К концу 1916 года завод выпустил первые моторы.

В 1925 году «сухой закон» пал. Уже к 1926-му Казённый винный склад № 1 разросся до масштабов настоящего завода. Сердцем оставался главный корпус, вокруг выстроился промышленный полигон: высилась ректификационная башня, гудела кочегарка, стояли цистерны со спиртом, работали собственная электроподстанция и корпус очистки вина. Здесь же были угольный завод, склады для посуды и мастерские с конторой. Организовали и быт рабочих: на территории обустроили столовую, баню, прачечную и ледник для хранения продуктов.

За внушительным индустриальным фасадом скрывался почти средневековый ручной труд. Вплоть до конца 1930-х годов водку разливали на обычных столах простейшими ручными машинками. Мытье грязной посуды, наклейку этикеток, заливку горлышек сургучом делали вручную.

Технологический прорыв случился лишь через десять лет: погрузочные работы доверили механизмам, по цехам побежали ленточные транспортеры.

В годы Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда к станкам ЛИВИЗа встали дети сотрудников. Предприятие очищало спирт для фронта, выращивало белковые дрожжи и варило из хвои витамин С, а экспериментальный цех круглосуточно заготавливал бутылки с горючей смесью.

Ценность завода враг понимал — снаряды летели на набережную регулярно. Один пробил крышу ректификационного цеха и угодил в спиртовой бак, еще два разорвались рядом со спиртоподвалом.

После войны пришел новый виток прогресса: в 1947-м появилась машина для мытья бутылок, а к 1960-му запустили конвейер на 15 тысяч бутылок в час. Человеку оставалось лишь наблюдать.

Настоящий капиталистический ренессанс начался в 1990-е. К тому моменту страна пережила второй сухой закон — пятилетний. В ход пошли спирты из отборного зерна, передовое немецкое оборудование — гамбургские фильтры, кварцевый песок и березовый уголь — воду довели до кристальной чистоты, а водку (24 тыс. бутылок в час) разливали не только в привычное стекло с винтом, но и в хрусталь, фарфор и микроскопические бутылочки по 50 грамм. Профессионалы называли их «миньонами», народ — «шкаликами».

Скудный советский дефицит сменился алкогольным изобилием. К 2004 году ЛИВИЗ выдавал 3 млн декалитров алкоголя в год. Чиновники из Смольного разводили руками: по их подсчетам, завод в одиночку контролировал около 60% всего Северо-Западного рынка. Если в те годы в СЗФО кто-то поднимал тост, с вероятностью больше половины в его рюмке плескался продукт с Синопской набережной.

Эпоха ЛИВИЗа завершалась не одним махом, а серией ударов — судебных, финансовых и политических.

Конструкция начала шататься в конце 2003 года, когда холдинг решил перехватить у торгово-промышленной группы «Кристалл» права на популярный водочный бренд «Гжелка». Структуры ЛИВИЗа выкупили подмосковного производителя фарфора ООО «Гжелка», которому принадлежали авторские права на традиционные синие рисунки.

В 2004 году завод перешел в наступление и через суды и Палату по патентным спорам потребовал аннулировать товарный знак конкурента. В начале 2005 года Роспатент временно встал на сторону ЛИВИЗа: ведомство лишило «Кристалл» патентной защиты, посчитав, что регистрация бренда за ТПГ вводит потребителей в заблуждение, раз права на исторический художественный образ «Гжели» принадлежат изготовителям фарфора.

«Кристалл» ответил судебной контратакой. Марка на рынке фактически раздвоилась и стремительно теряла популярность. В октябре 2007 года ЛИВИЗ проиграл Высший арбитражный суд, лишившись всех прав на бренд и доли рынка, которую обеспечивали продажи культовой марки. На пике популярности это были 5,5%, к окончанию брендовой войны доля съежилась до 0,3%.

Параллельно разворачивалась налоговая драма: выездная проверка в конце 2004 года переросла в уголовное дело. Силовики и налоговики утверждали, что завод покупает тару через длинную цепочку посредников, искусственно завышая себестоимость водки. Гендиректор и бухгалтер стали фигурантами уголовного дела по подозрению «в уклонении от уплаты налогов и сборов с организации, совершенном группой лиц в особо крупном размере». Все переросло в показательную зачистку, которая лишила завод возможности получать акцизные марки и в итоге привела к банкротству. Кредиторам — российским банкам и ведомствам — завод задолжал больше 20 млн долларов.

Отраслевые эксперты и СМИ сходились на том, что реальной причиной тотальной проверки была фигура владельца предприятия — сенатора Александра Сабадаша. Налоговая инспекция стала лишь инструментом в политической игре.

К тому моменту мощности и активы ЗАО ЛИВИЗ уже перешли в дочернее ООО «Ливиз» в Красном Селе, которое с 2002 года продолжало выпускать алкоголь. Позже «дочка» также столкнулась с претензиями налоговой, обанкротилась и в 2021 году была ликвидирована.

Освободившаяся территория на берегу Невы долго оставалась для девелоперов лакомым, но сложным куском. С 2020 года объект несколько раз выставляли на торги, но инвесторов отпугивали колоссальные вложения, которых требовал комплекс из трех краснокирпичных зданий-памятников, к тому же надо было решать вопрос с изменением промышленного статуса земли: строить жилье там запрещалось.

Время расставило все по местам. В 2021 году за эту зону взялась «Группа ЛСР», локацию удалось перевести в жилую зону. Летом 2026 года стало известно, что уже в этом году на территории бывшего завода ЛИВИЗ начнется масштабная реконструкция и застройка. Глухой забор и заброшенные склады к 2030 году обещают превратить в украшение центра Петербурга.