Неакадемические мастера: провинциальный портрет в Эрмитаже

Экспозиция представляет произведения, созданные вне рамок «учёного искусства», что не типично для постоянных показов Эрмитажа. Вместо привычных образов императорской семьи или мифологических сюжетов зрители увидят изображения малоизвестных людей, написанные зачастую не именитыми мастерами.

Коллекция провинциального портрета принадлежит самому Эрмитажу. Она сформировалась на основе собрания расформированного историко-бытового отдела Русского музея, которое в разное время передавалось в Музей революции и Музей этнографии народов СССР, а в 1941 году стало основой отдела истории русской культуры Эрмитажа.

«Коллекция уникальная, потому что она собиралась специально в 1920-е годы, когда возник (в 1918 году) историко-бытовой отдел Русского музея, — рассказывает куратор выставки Юрий Гудыменко, ведущий научный сотрудник Отдела истории русской культуры Эрмитажа. — Тогда был очень моден социологический подход и собирали типы представителей дореволюционной России — купечества, чиновников, дворян, духовенства — и разные другие типологии: детские портреты, женские».

Пополнение собрания в послереволюционные годы шло за счёт национализированных частных коллекций, а также экспедиций сотрудников Русского музея по различным регионам страны.

В эрмитажном фонде провинциального портрета насчитывается несколько сотен произведений. Музей считает эту коллекцию одной из лучших в России. «С нами делит первое место только ГИМ (Государственный исторический музей. — Прим. ред.), — продолжает Гудыменко. — К ним через музейный фонд поступали произведения неизвестных мастеров из Московской области и окрестностей, у нас — Северо-Запад».

Термин «провинциальный» здесь понимается не в географическом смысле. Речь идёт о непрофессиональных художниках, которые могли работать и в столицах, но находились на периферии академического искусства.

«Почему [мы показываем] провинциальный портрет? — предвидит вопрос куратор. — Почему не Брюллов, не Серов, не Крамской, который у нас есть? Потому что провинциальные портреты мы уже много повозили по нашим центрам и их уже знают: почти на каждой выставке у нас был уголочек, где мы показывали некоторое их количество. И у нас потихонечку копились эти работы: мы их реставрировали по мере возможности, и вот пришло время показать на отдельной выставке».

Ранее похожий проект уже представлял петербургский «Манеж». Однако в Эрмитаже подчёркивают, что их выставка планировалась независимо, а её оформление носит академический, минималистичный характер.

Экспозиция выстроена по принципу нарастания наива. Она открывается работой Фёдора Тулова — портретом виленского губернатора Маркова, который близок к академической манере. Далее идут произведения, постепенно отступающие от канонов, и завершается показ портретом юродивой Марфы Сониной, чья атрибуция была недавно пересмотрена.

Современному зрителю многие из этих работ, напоминающие творчество Модильяни или Диего Риверы, могут не казаться неумелыми. Их восприятие изменилось благодаря художественному опыту XX века, тогда как в своё время их значение было сугубо локальным.

«Мы не знаем, для чего был написан портрет юродивой: юродивой же он был не нужен, — рассуждает Юрий Гудыменко. — А человек, которому она помогла, мог заказать этот портрет. И он мог быть написан по памяти, а не обязательно с натуры».

Граница между профессиональным и непрофессиональным портретом часто оказывается размытой. В процессе исследований иногда выясняется, что автором «неизвестной» работы был вполне признанный художник.

Ключевым для определения происхождения служит техника рисунка. «Мы делали инфракрасное исследование многих портретов, при этом хорошо виден рисунок: если он нарисован графическим карандашом — это академическая манера, так их учили — они сначала набрасывали карандашом, потом работали краской, — делится куратор. — По неакадемическим мастерам у нас еще база не очень большая, но пока получается так, что они все в основном были очень смелыми людьми: начинали сразу краской».

Разным было и самовосприятие художников. Например, Иван Шевцов подписывался как «Художник Шевцов», а Иван Тарханов, ныне считающийся классиком жанра, указывал на обороте холста лишь свой чин: «Коллежский регистратор Иван Васильевич Тарханов».

Выставка сфокусирована на самих портретах и истории их реставрации, а не на биографиях изображённых. Тем не менее, внимание зрителей неизбежно привлекут, например, скромный образ купчихи Брусницыной или портрет Веры Бибиковой в окружении многонациональной прислуги.

Музей подробно показывает, как портреты менялись со временем. Яркий пример — парные портреты супругов Беклешовых кисти неизвестного мастера. Реставратор Валерий Бровкин обнаружил, что, кроме лиц, оба холста были полностью переписаны в начале XX века. При реставрации решили вернуть произведения к авторскому варианту около 1830 года, удалив поздние слои.

Подход к каждой работе индивидуален. Так, с портрета Николая Беклешова сняли позднюю красную ленту и звезду, открыв более ранние награды. А в случае с изображением молодого мужчины с двумя наградами реставраторы не стали вмешиваться, чтобы случайно не лишить его этих знаков отличия, которые также могли быть добавлены позднее.

«Иногда мы просто пасуем и уходим в сторону, потому что тут главное — не навреди», — подытоживает куратор, напоминая, что реставрация — обратима.