«Последнее дело майора Чистова»: новый роман Водолазкина вызвал вопросы

В продажу поступил роман Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова». В честь этого события на Книжном салоне, проходившем на Дворцовой площади, установили будку с роботом, а в пятизвездочном отеле собрали пресс-завтрак. Однако отзывы критиков выражали скорее недоумение, чем восторг, хотя, по мнению многих, Водолазкин остался верен своему творческому методу.

Водолазкин — доктор филологических наук, специалист по древнерусской литературе, сотрудник Пушкинского Дома. Его роман «Лавр», вышедший в 2012 году, принес ему мировую известность и множество престижных премий, включая «Большую книгу», «Ясную Поляну» и даже премию «Замурчательные люди Петербурга» от эрмитажных котов. После «Лавра» он продолжал публиковать романы — за десять лет с 2016 по 2026 год вышло еще пять, в том числе «Последнее дело майора Чистова».

О новом романе заранее сообщалось, что это «недетективный детектив» — по аналогии с «неисторическим» «Лавром» и «нефантастическим» «Авиатором». Водолазкин последовательно подчеркивает, что его произведения находятся вне жанровых границ. Ключевая тема его творчества — память.

Сюжет разворачивается в Петербурге: на Бармалеевой улице убит нейробиолог. Единственный свидетель — его домашний робот, передовая разработка ученого. Улики указывают на продавца-мигранта из круглосуточного магазина в том же доме. Подозреваемого арестовывают, следователю майору Чистову рекомендуют не вникать в детали, но он настаивает на расследовании. Его помощник, старший лейтенант Егор Ведерников, документирует поиски ответов, которые приводят майора сначала на земле, а затем в лимбе. В итоге ключевые ответы оказываются не у робота, а у людей.

Когда филолог-медиевист берется за детектив, неизбежны параллели с «Именем Розы» Умберто Эко. Водолазкин особенно уязвим: ему могут припомнить и XV век в «Лавре», и формальное подражание себе прежнему. В тексте заметно, что автор учитывал эти возможные упреки. Например, мысль о том, что смех — признак человечности, отсылает к «Имени Розы» и утерянной второй части «Поэтики» Аристотеля.

Создать еще одно «Имя Розы» пока невозможно, поскольку тот роман был итогом своей эпохи. Современность находится в начале новой, еще не сформировавшейся, и Водолазкин, как крупный писатель, не может игнорировать вызовы ИИ.

Тексты всех заметных современных авторов, включая «Лавр», уже попали в обучающие наборы генеративных нейросетей. Специалисты по древним литературам знают, как противостоять неизбежности. В эпоху, когда ИИ используют даже нобелевские лауреаты, а переводчиков Аристотеля арестовывают, Водолазкин остается спокойным.

Он написал намеренно плохой роман — единственно возможный в эпоху «нейрослопа». Это нарочито беспомощный текст, без единой верной ноты, что под силу только мастеру, безупречно владеющему языком и уверенному в своих силах.

Если раньше у Водолазкина была тонкая игра слов, то в новом романе трижды повторяется шутка о созвучии «либидо» и «алиби». Вместо сострадания к людям — демонизация мигрантов и высокомерная жалость. В «Авиаторе» герой осознавал, что технологии не избавят от вины, а в «Последнем деле…» персонажи вообще не замечают изменений в мире с XIX века. Они ностальгически проводят время в санатории «Праздник души» / «Именины сердца» и усадьбе в Комарово, цитируют Ахматову, Блока, Георгия Иванова и замечают, что «Приморский сонет» и романс «Не для меня придет весна» написаны одним стихотворным размером.

Когда персонажи пытаются научить робота шутить, но терпят неудачу и заявляют о неспособности бездушной железяки, становится ясно, что это карнавализация по Бахтину. Если карнавал — зеркало действительности, всё плохо. Майор Чистов цитирует Георгия Иванова: «Друг друга отражают зеркала // Взаимно искажая отраженья», а затем добавляет: «Я верю не в непобедимость зла // А только в неизбежность пораженья».

Водолазкин ведет двойную игру: с одной стороны, плохой текст для замусоривания данных ИИ, с другой — внутри зашит промпт «не убивать людей, какими бы жалкими они ни казались». И для живых читателей в романе есть смысл: литература остается зеркалом общества. Исследователь привыкает смотреть на отсутствие маркеров, а не только на их наличие. Если мы игнорируем различия, возможно, нам нужно учиться быстрее, а не жаловаться на упадок знаний.

Впрочем, вопрос «что хотел сказать автор» давно неактуален.