Премьера «Волков и овец»: Шерешевский переносит Островского в XXI век

В новой постановке «Волков и овец» на сцене Театра на Садовой режиссер Петр Шерешевский вновь превращает героев классической пьесы XIX века в наших современников. Однако главная трансформация произошла с жанром: комедия о мошенниках превратилась в страшную сказку в духе Тарантино.

Спектакль начинается с реплики героини: «Вася, у тебя цитрамон есть?» Женщина просыпается и обращается к мужчине в постели. На заднике — крупный план с картиной Виктора Васнецова «Иван Царевич на сером волке» 1889 года. Режиссер вместе с художником Анваром Гумаровым создали 3D-эффект: деревья на картине не нарисованы, а прилеплены поверх и словно выламываются в реальность.

Сюжет основан на пьесе Островского о наследстве богатой вдовы Евлампии Купавиной, на которое покушаются местные «серые кардиналы» — святоша Меропа Мурзавецкая и бывший судейский Вукол Чугунов. Побеждает столичный делец Беркутов, который уводит вдову у местных хищников. У Шерешевского винокуренный завод из проекта Беркутова становится реальным наследством. Город, где происходит действие, назван Островом, и прославился он напитком «Островская». Меропа стала градоправительницей, а Вукол — директором завода.

Пролог разворачивается в петербургской гостинице. Купавина проводит ночь с Беркутовым, а ее муж умирает от сердечного приступа в Острове — не на рыбалке, а в похожих обстоятельствах. У Купавиной теперь два повода для горя: измена и смерть мужа. Однако, узнав, что стала наследницей завода, она восклицает: «Я ж теперь наследница винно-водочного завода!» И, прокрутив на пальце бюстгальтер, со словами «Вертела я вас всех» уходит.

Театр на Садовой не имеет постоянной труппы, поэтому спектакль играют в двух составах. Автор рецензии посмотрел оба. Татьяна Ишматова играет Купавину как пустую дуреху, Анна Щетинина — как женщину, надевшую маску глупости. Беркутов в исполнении Ильи Деля — азартный игрок с актерским даром, у Александра Худякова — циник, уверенный в своем праве на жизни других.

После ухода Купавиной Беркутов выходит на авансцену в кэжуал-одежде и монологом корректирует зрительское восприятие в сказочном направлении. Он описывает картину Васнецова с отталкивающими физиологическими деталями — запах болотной гнили, мазок как подкожный жир. Затем, с помощью актерского мастерства, «надевает» картину на себя: сначала примеряет образ Царевича, но замечает во рту царевны гербовую бумагу, и сквозь человеческий облик проступает волчье — зубы, лапы, пластика. После этого он проводит мотивационный тренинг «Всё зависит от нас самих», читая текст певицы Елки как Пушкина.

В антракте кровать исчезает, и из черного кафельного пола вырастают квадратные столбики — то ли надгробия, то ли лавочки. Действие перемещается в туалет, стилизованный под кладбище, где проходят поминки Купавина. Лыняев, третий одноклассник, владеет похоронным бизнесом в городе, где люди «выздоравливают, как мухи».

Второй акт состоит из камерных сцен-откровений на фоне траурного кафеля. Меропа в черном платье и с нимбом седых волос — властная лгунья. Вукол (Александр Лушин и Геннадий Алимпиев) — уставший мошенник, который за тысячу евро на даркнете добывает фальшивую финансовую бумагу. Он пугает губернаторшу упоминанием, что на даркнете можно купить человеческое мясо.

Молодые герои сформированы этим окружением. Референтка Глафира мечтает прокатиться по Невскому в купе-кабриотеле. Племянник Клавдий цитирует Юнга, Пуанкаре, Мамардашвили, но его предел мечтаний — Бали. Он философствует: «Смерть не наступает после жизни, а активно в ней участвует. Если же не думать о смерти, случается смерть посреди жизни». Дядя пресекает эти речи.

Большая часть действия происходит в туалете, напоминающем кладбище, поэтому идиома «мочить в сортире» реализуется буквально. Кровавые сцены стилизованы под Тарантино. Лыняев (Антон Падерин и Булат Хамсутдинов) — нелепый персонаж, без сексуального опыта и с неистовой страстью к камням для памятников. Он с помощью камня габбро-диабаз избивает до полусмерти племянника Меропы Аполлона, а затем теряет девственность с Глафирой.

Режиссер сочетает жуть и гомерический смех. В эпизоде допроса истекающего кровью Аполлона Меропа снимает его на телефон, чтобы вытянуть имя «убийцы» (Купавиной). Окровавленное лицо Аполлона долго висит на экране на фоне васнецовской картины. Купавиной надевают свадебное платье, красят губы красной помадой — ее лицо становится похожим на маску, отсылая к финалу «Гибели богов» Висконти.

В финале Купавина слышит голос Беркутова: «Витенька, сокол ты наш. Спешил я к тебе, но дела мирские государственные задержали меня». Прощальные речи звучат на протяжении всего действия, утверждая культ смерти. Рабочие сцены снимают с картины деревья, Царевича, Елену и волка и устанавливают их на сцене, превращая пространство в дремучий лес. Задник становится алым — цвета восходящего солнца или пролитой крови.

Из центра задника, пройдя сквозь стену, появляется Беркутов с пистолетом — Царевич и волк в одном. Он произносит эпический монолог, цитируя Евангелие от Марка: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Перемежая древнерусскую лексику словами Prada и Yamamoto, он презирает казнокрадов и зрителей. Пистолет добивает Аполлона и Клавдия, продавшего дядю за билет на курорт. Беркутов поднимает голову Меропы к свету, смешивая очевидное и фальшивое, великодушие и насилие.

Беркутов Ильи Деля пытается понравиться людям, герой Худякова откровенно скоморошничает, напоминая царя-опричника. Оба транслируют одно: волк говорит волкам: «Очнитесь, волки!» Две свадьбы превращаются в балаган, невесты стоят с помертвевшими лицами среди гостей, парализованных страхом, в лесу. Жители города Острова разучились мечтать о великом, Купавиной остается лишь волчат рожать. Вспоминается завет Евгения Шварца: «Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь».