90 лет Александру Кушнеру: город в его поэзии

14 сентября 90 лет исполняется Александру Кушнеру — поэту и литературоведу, чья жизнь связана с Ленинградом и Петербургом. В его стихотворениях разных лет город менялся, открываясь то с высоты, то с человеческого роста.

Что известно об Александре Кушнере? Первое, что вспоминается, — строки «времена не выбирают, // в них живут и умирают». Это его стихотворение входит в школьную программу.

Он был другом Иосифа Бродского, знал Анну Ахматову. Преподавал русский язык и литературу в школе, а затем более полувека — литературное мастерство. Воспитал несколько поколений крупных поэтов. Участвовал в издании толстых литературных журналов. Но за перечислением наград и регалий легко потерять самого человека.

Отложим биографические справки и откроем сборник стихов Кушнера. Любой — их вышло более полусотни. Что мы там увидим? Зависит от того, кто смотрит. Вот, например, взгляд Бродского: «Если можно говорить о нормативной русской лексике, то можно, я полагаю, говорить о нормативной русской поэтической речи. Говоря о последней, мы будем всегда говорить об Александре Кушнере». Правда, это сказано очень давно, с тех пор многое изменилось.

Менялся и родной город — Ленинград, Петербург — в его текстах. Кушнер не из тех, кто замечает только «открыточные» виды или «пристёгивает» классиков к любой водосточной трубе («я не посмотрю на этот дом, если в его сторону не чихнул Достоевский»).

Ещё не родились родители многих из тех, кто сейчас читает этот текст, а поэт уже ездит на электричке мимо станции «Воздухоплавательный парк». Смотрит в окно. Возможно, выходит и немного гуляет — по тексту не понять.

Всё очень просто и при этом очень плавно и естественно. Дальше появятся отдалённые фанфары авангарда («горит вверху иллюминация // организованных планет»), но они тихие, покой вечера не нарушают.

Такие стихи очень сложно разбирать, потому что стиль специально незаметный, и работы с языком не видно, как не видно хорошо сделанных потайных швов на дорогом платье. Жемчужно-серое, отлично сидит, очень простое, стоит как крыло от самолёта.

Чем дальше читаешь, тем заметнее огромная культурная база, на которой стоит у Кушнера этот взгляд горожанина на прогулке. Литературовед в его текстах замечательно поддерживает поэта, не перебивает. Количество цитат, которые можно из его поэзии выловить, нужно не ради блеска — само так получается. Человек чувствует себя частью истории, русской поэзии и петербургского текста. И, что важно, не претендует на то, чтобы войти в эту историю, а просто плавает в поэтической реке, плавниками шевелит, раскрывает жабры. Он дома:

Это же литературоведческий комментарий к «Медному Всаднику», только в стихах!

Это шестидесятые. В то время Кушнер ещё называет места, перечисляет и укладывает в размер:

Три последние реки появились после Блокады, в основном стараниями Ахматовой и Берггольц. Действительно, появились — здесь Кушнер опять литературовед примерно в той же степени, что поэт. Присутствие царства теней в этом городе отчётливо ощущается — в прозаической статье о петербургском тексте с таким изяществом не перекинешь мостик в страдания ХХ века из той античной темы, которая сквозит в работах итальянцев XVIII–XIX века, «зашита» в архитектуру и естественно повлияла на язык, которым этот город описывали.

А вот в 1970-е взгляд Кушнера на город сужается. Он как бы спускается с высоты птичьего полёта на человеческую. Или сбавляет скорость. Но остаётся литературоведческим и скользит не только по тому, что видит здесь и сейчас, но и подбирает подходящие смысловые рифмы из классиков:

Эту форму, где почти элегия ХIХ века встречается с образностью позднего модерна (кто ещё мог сказать «порвавших мраморные жилы»? Пастернак?), эту хитрую структуру, которая ещё и не выглядит хитрой, Бродский назвал «нормой». Для него это норма, конечно, а для нас, условно рядовых наивных читателей?

1970-е — время, когда многие друзья и коллеги Кушнера уезжали. Но сам он твёрдо принял иное решение.

И уже в 1990-е, путешествуя, он будто лишь подкрепляет свой выбор.

Это уподобление местным сорнякам отлично «отрабатывает свою функцию» — показать и удивление от нового, и ту печать места, которая уже неотменима за столько-то лет в городе и окрестностях, исхоженных буквально и фигурально. А ещё здесь есть (или чудится) дальнее эхо Ахматовой: когда б вы знали, из какого сора растут не только стихи, но и сами поэты, за столько лет работы сроднившиеся с тканью своих текстов.

И примерно отсюда чем ближе к нынешнему году, тем чаще читателя «берут с собой» посмотреть новым взглядом на очень будничные вещи: деревья на закате, толпу под снегопадом, которая вдруг напоминает о море («на скошенной Морской проходом кораблей // Повеяло на миг, их гулкой перекличкой»). Но одновременно возникает и второй пласт, более парадный и архаичный, ближе к Ходасевичу и Георгию Иванову:

И пока этот очень ценный голос продолжает звучать, горя в мире, действительно, меньше.