Зимние книжные новинки: от старости до Японии

Три зимних месяца в Петербурге завершились, но до весны ещё далеко. Несмотря на возможные мартовские морозы и апрельский снег, книжная культура продолжает развиваться. Ожидается, что она ярко проявит себя на Петербургском книжном салоне, который пройдёт с 21 по 24 мая.

За время зимы появился ряд достойных внимания новинок. Многие из них стали событиями в литературном мире. Так, в декабре книжный магазин «Жёлтый двор» издал признанный шедевр отечественной японистики. В январе впервые опубликовали на русском языке работу Симоны де Бовуар, а в феврале свет увидел роман писателя и режиссёра Паоло Соррентино о Папе Пии XIII.

Симона де Бовуар — крупнейшая французская философка XX века, писательница и теоретик феминизма. Русскоязычному читателю она наиболее известна по фундаментальному труду «Второй пол», посвящённому неравенству полов.

Книга «Старость» была создана в 1970 году. В ней автор исследует старость как культурный феномен. В предисловии де Бовуар сравнивает отношение к старости с отношением к смерти, отмечая, что в современной ей Франции и США тема смерти сильно табуирована, а старость считается неудобной и почти неприличной.

«Зачем вы говорите о старости, вы еще молоды», — приводит де Бовуар реакцию своего окружения на замысел книги. Она призывает перестать скрывать стариков от общества и вытеснять тему старости из публичного дискурса. Многие её наблюдения остаются актуальными для России 2026 года.

Некоторые тезисы, однако, устарели. Например, де Бовуар писала о закрытии для пожилых людей путей политического активизма и о немыслимости политиков старше пятидесяти. Сегодня же средний возраст политиков повышается. При этом общество, парадоксальным образом, продолжает стыдиться старости.

Ноа Чарни — специалист по искусству Возрождения и популяризатор. Свою книгу он посвятил женщинам своей семьи и отмечает, что вырос в традиции западноевропейского искусства, поэтому мало знаком, например, с художницами Востока или России, хотя упоминает Наталью Гончарову.

Российские издатели дополнили книгу предисловием, где перечислили десятки имён, более близких местному читателю. Поскольку Чарни сам отказывается от академической отстранённости и обозначает свои «слепые зоны», такое дополнение выглядит уместным.

Издание представляет собой одновременно биографический справочник по художницам от древности до наших дней и полемическое культурологическое эссе. Чарни часто упоминает работу Линды Нохлин «Почему не было великих художниц?», но как объект для критики. Он утверждает, что были исключения из правил, и нельзя распространять модель цеховой системы Возрождения на все эпохи.

Вопрос о том, почему не было великих художниц, по мнению Чарни, некорректен. Они были. Правильнее спросить, почему творцы прошлого часто оставались анонимными и когда это начало меняться.

В англоязычной культуре с середины XX века существует феномен book journalism. Это не «книжная журналистика», а скорее «журналистика как книга», где для описания личности или явления журналист использует литературные приёмы: создаёт персонажей и выстраивает сюжет.

Основой служит реальное событие или проблема. Есть два подхода: представить огромный труд с архивными данными или превратить этот массив информации в роман. Первый способ имеет недостаток: не каждый читатель умеет интерпретировать большие объёмы фактов и статистики.

Поэтому появились авторы вроде Джоан Дидион или Гэя Тализа. Они пишут развёрнутые эссе, больше похожие на рассказы, чем на репортажи. Объект их интереса — сложные социальные и культурные феномены. Дидион в «Играй при любом раскладе» показывает жизнь работницы шоу-бизнеса с непарадной стороны: тяжёлый труд ради успеха и последующее выгорание. Её героиня, Мэрайя, — собирательный образ, конструкт из нескольких актрис.

Звезда живёт по инерции, «играет при любом раскладе», потому что не может смахнуть фишки со стола. Автор не задаёт вопросов в лоб, но побуждает читателя задуматься: не пора ли изменить игру?

Сериал «Молодой папа» принёс режиссёру Соррентино массовую известность. Однако сначала была задумана эта книга, поскольку автор часто разрабатывает идеи на бумаге, прежде чем воплотить их на экране.

Неверно считать его книги черновиками фильмов или попыткой добавить невошедшее. Соррентино, осознавая ограничения разных форм искусства, развивает одну мысль в разных медиа. Будучи убеждённым католиком, он иронизирует над слабостями служителей церкви, находит живое за ритуальным и размышляет о том, что религия может дать человеку.

Эта книга — не путеводитель по сериалу и не дополнение к нему, а самостоятельное размышление на тему: «Папа Римский может в первую очередь быть верующим человеком, а уже потом — политической фигурой».

В Средневековье умирать было, по современным меркам, «веселее». Люди верили в правильность своей веры и грядущий рай, чаще видели смерть других и свободнее о ней говорили. Существовало даже целое искусство умирания — ars moriendi.

Для историка и научного сотрудника Выборгского замка Игоря Лужецкого Средневековье — не только объект изучения, но и философская модель. Он исследует, как мыслили люди тогда, что изменилось сейчас и как применяются сохранившиеся установки.

Современные горожане реже видят публичные казни, живут дольше и реже погибают преждевременно, но тревожатся о смерти больше. Исследования вроде «Смерти в Средневековье» могут стать поводом обсудить, как мы умираем сегодня, чего боимся и как противостоять этой тревоге. Говорить о неизбежном — значит, меньше его бояться.

Роман Ким — кореец, родившийся во Владивостоке, учившийся в Японии, бывший советским разведчиком и автором популярных шпионских романов. Эта книга, однако, не имеет к ним отношения, она будет интересна любителям японистики.

«Три дома напротив соседних два» — литературоведческое эссе, в котором Ким критикует классиков японской литературы, таких как Нагаи Кафу или Рюноскэ Акутагава, за оторванность от мира и бессюжетность. Он сравнивает их с даймё, запертыми в замках и не замечающими реальных потрясений, например, последствий землетрясения в Канто.

Ким испытывает ярость и придумывает термин «три-дома-напротив-соседних-два-литература», чтобы подчеркнуть замкнутость этого круга мэтров. При этом именно он одним из первых перевёл Акутагаву на русский.

Актуальность книги сохраняется. Во-первых, на русском до сих пор мало материалов о японской литературе конца XIX — начала XX века. Критика Кима остаётся уникальной подробной работой, называющей имена для дальнейшего изучения. Во-вторых, интересно наблюдать, как человек живо интересовался культурой политического противника. В-третьих, это образец качественной публицистики, где ненависть к политикам соседствует с глубоким знанием и уважением к японской культуре.