Как в Ленинграде 60-х работал подпольный обувной бизнес

Лев Залманович скончался 19 ноября 1965 года в больнице от сердечного приступа. Первый инфаркт врачи смогли купировать, второй оказался смертельным. Полтора года следствия по громкому делу ленинградских «цеховиков» для 53-летнего мастера обувного производства закончились на больничной койке в тюрьме.

Из заработанных 4600 рублей государство конфисковало 550 рублей и кольцо с бриллиантом. Вдове вернули из «Крестов» ремень от брюк, кушак, бритву и кошелёк. Партнёры по бизнесу получили длительные сроки и должны были выплатить в доход страны астрономическую сумму.

Многотомное уголовное дело тех, кого позже назовут «цеховиками», сохранило детали. Только по одному доказанному эпизоду фигурировали 10 тысяч пар обуви. И это лишь один случай, который реально дошёл до суда и приговора. Сколько таких же цехов работало по городу и стране, зарабатывая десятки и сотни тысяч рублей, неизвестно. Они формировали базу для нового, невидимого широкой публике класса предпринимателей, живших под страхом разоблачения и неминуемой посадки.

О существовании таких граждан в стране знали все. Вспомните начало «Бриллиантовой руки», где Шеф демонстрирует сказочные богатства. Тогдашнему зрителю было очевидно: деньги на них заработаны вовсе не контрабандой как таковой. Бриллианты нужны были лишь для «отмывания» уже заработанных денег. А заработаны они были как раз «цеховиками» — теми, кто ковал капиталистическую экономику в отдельно взятом государстве.

По расчётам Музея Банка России, клад Шефа оценивался примерно в 18 тысяч рублей. По меркам 1962 года, когда шло следствие, это 225 средних по стране зарплат. Увидев их, жулик в фильме якобы падает в обморок. А в уголовном деле ленинградских обувщиков только доказанной выручки — в три раза больше!

Как делали бизнес в СССР, когда частное предпринимательство, мягко говоря, не приветствовалось? По-разному. Кто-то шил одежду на дому, кто-то перепродавал дефицит, а некоторые умудрялись наладить собственное производство прямо внутри государственного предприятия. Причём совершенно по-взрослому: с рабочими, менеджментом, оптовыми поставщиками, постоянными покупателями, разветвлённой торговой сетью и, конечно, с системой откатов и связями в ОБХСС.

Это Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности — специализированная структура в составе МВД СССР. Тогда считалось, что всё, что граждане зарабатывали вне контура плановой экономики страны, — это как бы похищено у народа. Отсюда и название. Хотя, как хорошо видно из уголовного дела, в описанной следователями схеме государство не только не потеряло ни копейки — оно полностью получало всё то, что должно было. А вот прибыль, как тогда говорили, «дельцов» основывалась на сверхэксплуатации рабочих, которые вообще-то были вполне довольны положением дел, тоже получая приличные деньги за свою работу.

В конце 1950-х годов в Пушкине, тогда ещё городе областного подчинения, обнаружилась именно такая история. Несколько предприимчивых граждан превратили обувной цех местного промкомбината в источник весьма приличного дохода. Здесь выпускали домашние тапки, босоножки и мягкую обувь, которая в документах называлась «бабушами». Продукция была самой обыкновенной, а вот масштабы незаконного производства оказались совсем не рядовыми.

53 336 рублей 55 копеек. Такую общую сумму хищений за 1958–1961 годы установил Ленинградский городской суд, разбиравший это дело в 1965 году.

Чтобы оценить масштаб, попробуем перевести советские рубли на более понятный язык. В 1961 году средняя месячная зарплата рабочих и служащих в СССР составляла 83 рубля 90 копеек. Следовательно, похищенная сумма равнялась примерно 636 средним зарплатам. Один человек должен был бы работать почти 53 года, не потратив на жизнь ни копейки, чтобы столько заработать.

Или другой ориентир. Новая «Волга» ГАЗ-21 стоила тогда около 5100 рублей, «Москвич-407» — примерно 2500. Денег, прошедших через подпольную обувную торговлю, теоретически хватило бы на десять «Волг» или больше двадцати «Москвичей». Правда, в советских условиях наличие денег ещё не означало, что автомобиль можно просто пойти и купить. За машинами приходилось стоять в очередях, иногда годами.

Для масштабов всей ленинградской торговли это были не астрономические деньги. Но для пары десятков человек, работавших в подпольном цехе, — целое состояние.

Пушкинский промкомбинат Леноблпотребсоюза был совершенно обычным предприятием своего времени. В нём трудились от 150 до 250 человек, а цеха были разбросаны по городу. Здесь занимались кожевенным и галантерейным производством, выпускали резиновую обувь, трикотаж, пищевую продукцию. Имелся и обувной цех, открытый в апреле 1956 года.

До осени 1960-го обувщики работали сразу в двух помещениях — на Московской улице, в домах № 15 и 26, затем переехали в дом № 42 на улице Революции. Сейчас это полностью перестроенный дом на Малой улице в Пушкине. Сам цех был небольшим: обычно от десяти до двадцати рабочих. Для производства обуви в промышленных масштабах вроде бы немного, зато для хорошо организованного приработка — вполне достаточно.

Главной проблемой промкомбината было сырьё. Государство выделяло материалов меньше, чем требовалось для выполнения плана, поэтому вообще всем предприятиям, не только пушкинскому, приходилось проявлять изобретательность. Мастера комбината, например, как-то купили на складах ЛенВМБ 1800 списанных шинелей.

Обувь шили из искусственной замши, текстовинита, остатков сукна, использовали отходы других производств. В ход шло даже техническое сукно предприятий целлюлозно-бумажной промышленности. Речь шла вовсе не об элитной обуви. Домашние тапки оценивались по розничным ценам от 2 рублей 15 копеек до 3 рублей, «бабуши» с меховой опушкой — в 4 рубля 20 копеек, босоножки — примерно в 5–6 рублей. Пара меховых тапочек обходилась примерно в 5% средней месячной зарплаты. Покупка не роскошная, но и не совсем копеечная.

Впрочем, главная ценность этих изделий заключалась для организаторов не в красоте фасона, а в том, что обувь можно было изготовить из материалов, которые бухгалтерия считала уже израсходованными.

В норму расхода сырья на одну пару закладывали больше материала, чем требовалось в действительности. Например, по документам на выполнение плана уходило определённое количество сукна, а фактически его хватало ещё на несколько пар. Разница превращалась в запас для дополнительного производства.

Рабочие выполняли официальные заказы и одновременно шили обувь, которой в отчётности как будто не существовало. За такую работу им платили отдельно, наличными, минуя кассу и зарплатные ведомости, в зависимости от того, сколько неучтённой продукции удалось продать.

Так внутри советского предприятия постепенно вырос ещё один производственный процесс. С теми же станками, помещениями и рабочими, но со своей бухгалтерией и своими хозяевами.

У этой истории был ещё один любопытный элемент — торговля самим обувным цехом.

В 1958 году им руководил человек по фамилии Фриц. С его именем в материалах суда связаны не только неучтённые партии обуви, но и бесконечные застолья. Свидетели рассказывали, что мастер регулярно пил на работе, приглашал гостей, в том числе знакомых из милиции — того самого ОБХСС, и устраивал праздники, которые иногда затягивались на два дня. После одного из них, по воспоминаниям работницы, собрали целый мешок пустых бутылок.

Начальство о происходящем знало. Но вместо увольнения Фриц получал благодарности и премии. Руководители комбината, как установил позднее суд, сами были заинтересованы в продолжении выгодного производства.

В конце 1958 года Фрицу предложили освободить место. Только просто так уходить из прибыльного дела он не собирался. Новые претенденты — знакомые между собой Буравик и Леплер — согласились выплатить предшественнику 2500 рублей «отступных». Фактически это была плата за готовый бизнес.

Сумма почти равнялась стоимости нового «Москвича». Причём покупали не здание, не оборудование и даже не официальное право собственности: цех продолжал принадлежать кооперативному предприятию. Платили фактически за возможность занять место руководителя и пользоваться налаженными возможностями дополнительного заработка.

Самое замечательное, что у новых хозяев таких денег сразу не нашлось. Пришлось занимать. По материалам дела, сделать это помог главный инженер комбината Липа Смушкин, предложивший обратиться за деньгами к знакомому Митрейту. Тот позднее и сам окажется одним из участников обувной истории.

Оформление смены руководства прошло вполне официально. В документах появились новые назначения и переводы, а неофициальная часть сделки осталась за рамками приказов.

Есть в этом деле и совсем уж замечательный кадровый эпизод. Леплера на определённом этапе перевели на должность сторожа. Но сторожить оборудование он, судя по материалам суда, не собирался: продолжал фактически руководить производством и распоряжаться деньгами. Просто официальная должность и настоящее занятие человека теперь существовали отдельно друг от друга.

Для сегодняшнего читателя это может напоминать подставного директора или владельца бизнеса, который предпочитает нигде не фигурировать. Только всё происходило на советском промкомбинате.

Выпустить неучтённую обувь было лишь половиной дела. Гораздо сложнее было её продать, причём так, чтобы товар не исчезал по дороге, покупатели находились регулярно, а выручка возвращалась организаторам.

Здесь на помощь пришла официальная торговля.

При содействии начальника отдела снабжения и сбыта комбината Волынцева и экспедитора Левина дополнительные партии обуви начали отправлять на обувную базу Ленторга. Оттуда они поступали в обычные ленинградские магазины и оказывались на полках рядом с товарами других предприятий.

Обувь Пушкинского промкомбината и без того поставлялась в Ленинград, причём документы порой весьма приблизительно отражали реальное положение дел. В материалах суда приводится почти анекдотический пример. На 1959 год договором предусматривались поставки обуви Ленторгу на 4,5 тысячи рублей, а фактически промкомбинат отгрузил продукции на 79,2 тысячи — в 17,6 раза больше. Причём среди поставленных товаров были и такие, которых в договоре вообще не значилось.

Сам по себе этот разрыв ещё не означал, что вся разница была похищена. Но он хорошо показывает, насколько свободно обращались с договорами и документами.

Для продажи незаконных партий применялся приём, который многократно описывается в уголовном деле: переписывание накладных. По бумагам отправлялось одно количество обуви, фактически — другое. Часть изделий оказывалась на складе или в магазине без нормального отражения в учёте.

Важную роль в этом играли заведующий обувным складом базы Ленторга Михаил Малахов и его заместитель Янкель Босинзон. Они принимали неучтённую обувь, обеспечивали её дальнейшее движение по торговой сети и участвовали в денежных расчётах с производственниками.

В приговоре упоминаются магазины № 8, 114 и 129, а также Сестрорецкий универмаг. По материалам суда, именно через такие торговые точки проходили партии Пушкинского промкомбината. В одном только магазине № 114 за месяц, с конца июля по конец августа 1959 года, официально получили 970 пар босоножек одного артикула. Спрос на эту обувь, судя по документам, существовал вполне реальный.

Покупатель, приходивший в магазин за домашними тапочками, едва ли мог отличить официальную пару от неучтённой. Обувь шили те же люди, на том же предприятии, из таких же материалов. Разница возникала не на прилавке, а в бухгалтерии.

Это сейчас — с кассами и «Честным знаком» — такая схема крайне затруднительна. Но в 1960 году в СССР из 413 тысяч государственных и кооперативных магазинов кассовые аппараты имелись лишь примерно на 20,6 тысячи торговых предприятий. Таким образом, кассами было оборудовано лишь 5% торговой сети. Да и то большинство механических касс позволяли лишь учитывать общую выручку — без разбивки на конкретные товары и даже отделы больших магазинов.

Но и даже число касс по отчётности вовсе не означало, что они реально работали. Например, в Мособувьторге на 1 января 1960 года из 311 имевшихся касс 71 аппарат не использовался в работе. По самым разным причинам. Не лучше дела, скорее всего, обстояли в Ленинграде.

Так что с продажами и отдельным учётом «левой» обуви в магазинах проблем особых не возникало.

Обычная государственная розница становилась частью неофициальной коммерческой сети. И, разумеется, бесплатно никто стараться не собирался.

По материалам суда, при Буравике, Леплере и Рубинштейне на долю работников магазинов и склада приходилось в общей сложности 20% от стоимости реализованной неучтённой обуви. Когда делом занялись Гуревич и Митрейт, эта доля увеличилась до 25%. Иначе говоря, с каждой тысячи рублей незаконных продаж торговое звено оставляло себе 200–250 рублей. В начале 1960-х это были две-три среднемесячные зарплаты.

Остальные деньги возвращались организаторам производства. Часть шла на оплату работы обувщиков, часть — на расчёты с поставщиками и другими помощниками, часть оседала в карманах руководителей схемы. Расчёты проводились каждые два-три дня. Одним нужно было побыстрее получить выручку, другим — убрать из кассовых расчётов следы лишней обуви.

Сегодня для подобной системы потребовались бы как минимум несколько фирм, фиктивные договоры и сложная цепочка платежей. В Пушкине всё решалось гораздо проще: знакомый экспедитор, нужный человек на складе, договорённость с магазином и переписанная накладная.

Как и в любом бизнесе, у организаторов возникал вопрос отношений с начальством. Только вместо налогов, аренды и официальных разрешений здесь приходилось платить за то, чтобы руководители предприятия не замечали происходящего.

Директор промкомбината Евгений Фёдоров, по выводам суда, за несколько лет получил от руководителей обувного цеха 2270 рублей. Это примерно 27 средних месячных зарплат образца 1961 года. Справедливости ради мы должны отметить: Фёдоров вину не признал и заявил, что коммерсанты его оговорили, чтобы выгородить себя.

Судя по их показаниям, деньги передавались не всегда одинаково. Сначала были разовые выплаты. Затем установился почти постоянный порядок: Леплер, согласно приговору, передавал Фёдорову по 130 рублей в месяц. Из этой суммы 30 рублей предназначались для старшего бухгалтера.

Главный инженер Смушкин тоже получал деньги и помогал решать кадровые вопросы. Именно с ним будущие организаторы предварительно согласовывали переход цеха и условия своих неофициальных платежей. И на суде он также отрицал свою вину.

При этом кадровые решения порой выглядели настолько странно, что трудно представить, как они могли проходить обычную проверку. Людей без опыта обувного производства назначали мастерами, бригадирами и заготовщиками. В цехе вдруг оказывалось сразу трое бригадиров, хотя раньше хватало одного. Работники числились на должностях, обязанности по которым фактически не исполняли.

Но серьёзных препятствий для ведения дел это не создавало. Как установил суд, на промкомбинате отсутствовала пропускная система, не велся нормальный учёт незавершённого производства, а сырьё могли привозить непосредственно в цех, минуя склад и строгий учёт. Проверяющие часто ограничивались бумагами, которые составляли сами заинтересованные сотрудники.

Даже отдел технического контроля не всегда мог разобраться в производственных тонкостях. В материалах дела упоминается его руководитель, прежде работавший в садово-парковом хозяйстве и не имевший необходимой подготовки.

Любой бизнес рано или поздно сталкивается с конфликтом собственников. Советский подпольный — не исключение.

Весной 1959 года между Буравиком и его компаньонами Леплером и Рубинштейном начались ссоры из-за распределения доходов. Буравик сначала отказался от руководства цехом и формально перешёл в рабочие, а затем вовсе уволился.

Но уйти оказалось легче, чем отказаться от денег. Покинув предприятие и передав бизнес Гуревичу, Буравик начал писать жалобы и сообщать в разные инстанции о хищениях. Бывшие партнёры воспринимали это не столько как гражданскую позицию, сколько как попытку заставить их делиться выручкой.

Доходило до своеобразных «третейских судов». В квартире Гуревича собирались заинтересованные лица, выясняли отношения и решали, сколько нужно заплатить обиженному участнику. Согласно материалам дела, Леплер передал Буравику 1500 рублей в сентябре 1959 года и ещё 1000 рублей весной 1960-го.

Получилась весьма своеобразная картина: гражданин разоблачал хищения и одновременно получал деньги от тех, кого разоблачал. При этом, что характерно, ОБХСС и партийные органы, куда писал жалобщик, в течение двух лет так и не пришли с проверкой в цех. Или ограничились формальными отписками — в постановлении суда этот момент как-то был обойдён стороной.

Притом что сами коммерсанты на следствии прямо говорили, что ежемесячно платили сотрудникам ОБХСС деньги — минимум по 50 рублей, а иногда и больше. Стало ли это предметом отдельного разбирательства, мы не знаем.

Конфликт становился всё острее. В сентябре 1960 года Буравик явился в обувной цех с претензиями и был избит Гуревичем. Этот эпизод тоже попал в приговор. К тому времени руководство комбината попыталось избавиться от беспокойного производства. Летом 1960 года появились приказы о прекращении выпуска босоножек, сокращении штатов и ликвидации обувного цеха. Леплера и Рубинштейна уволили.

Но цех никуда не исчез. Его включили в состав другого подразделения, где производство продолжалось. Вместо прежних организаторов пришли тот самый Гуревич и Митрейт, заплатившие Леплеру очередные «отступные» — тысячу рублей.

Получился почти готовый механизм передачи бизнеса: один руководитель уходил, получив компенсацию, другой занимал его место, принимал работников, контакты, схему поставок и неофициальные обязательства. А также официальную должность в штате промкомбината.

Причём именно при новых хозяевах во главе с Гуревичем производство неучтённой обуви достигло значительных масштабов. По итоговым расчётам суда, за период их работы изготовили и реализовали 9881 пару неучтённой обуви на 26 207 рублей 10 копеек. Большинство составляли домашние туфли, ещё 1180 пар приходилось на «бабуши» с меховой опушкой и 290 пар — на босоножки.

На первый взгляд, вся история выглядит довольно невероятно. Небольшой цех годами производит тысячи лишних пар обуви, отправляет их на государственную торговую базу, получает оттуда деньги, выплачивает зарплату наличными — и всё это происходит внутри предприятия, которое регулярно проверяют.

Но из материалов дела становится понятно, что никакого особо хитроумного заговора не требовалось. Достаточно было соединить слабый учёт, заинтересованность руководства и знакомых людей в торговле.

Нормы расхода материалов определялись при участии тех же мастеров, которым было выгодно их завышать. Бухгалтерия не всегда имела возможность проверить, сколько обуви действительно изготовлено из полученного сырья. Отдельно стоящий цех жил почти самостоятельной жизнью. Ревизии оказывались поверхностными.

На обувной базе Ленторга ситуация была похожей. Из-за большого количества товаров разных артикулов полноценные проверки остатков проводились редко. По оценке суда, значительная часть промежуточных инвентаризаций была формальной.

И всё-таки система стала разваливаться. Менялось руководство комбината, бухгалтерия начала требовать более строгого учёта, участники ссорились между собой. Жалобы Буравика, который в конце концов стал активно обращаться в органы, оказались одним из важных поводов для расследования. Но старт уголовному делу дали вовсе не они.

В 1961 году Фриц — помните, с которого всё начиналось, — был арестован. После обувного цеха он устроился на работу не куда-нибудь, а на производство военного имущества. И немедленно организовал абсолютно аналогичную схему с «левым» заработком. Но в Минобороны отчётность была построже, а толпа проверяющих и контролёров многолюднее. Со всеми договориться было нереально. И Фриц довольно скоро отправился за решётку.

Там ему предложили: смягчение приговора в обмен на показания. И он не стал молчать, сдав своих старых партнёров из пушкинского Леноблпотребсоюза. Именно так началось «обувное» уголовное дело.

К началу 1962 года прежняя схема фактически прекратила существование. А её история постепенно превратилась из рассказа о дополнительных заработках в многотомное уголовное дело.

Лев Гуревич — как уже понятно — был последним руководителем и, по сути, владельцем бизнеса с оборотом в десятки тысяч рублей. Его личную прибыль — дивиденды — следователи насчитали на 4600 рублей. К моменту ареста у него на сберкнижке было чуть больше 500 рублей.

Ещё часть денег была оформлена Гуревичем на свою падчерицу. Автомобиль редкой в СССР марки Chevrolet был записан на её мужа. Всё это было конфисковано вместе с золотым кольцом с бриллиантом женщины.

В ходе следствия у Льва Залмановича обострились его старые болячки. Там целый пучок — от артрита до гипертонии. Неверно думать о советской пенитенциарной системе как о каких-то кровавых застенках. Гуревича тщательно обследовали врачи, потом лечили. В его личном деле заключение медиков: после перенесённого в камере инфаркта его состояние требует покоя и не позволяет ему участвовать в заседаниях суда.

Этот покой ему до выздоровления действительно был предоставлен. Судя по записям в толстенной медкарточке, его показатели спустя два месяца вернулись в норму и на следующие допросы он приходил уже в гораздо лучшем состоянии.

Тем не менее коммерсант продолжал жаловаться на здоровье. Писал об этом обстоятельное письмо с просьбой смягчить ему режим содержания и оставить в санчасти. Эта просьба была удовлетворена.

В деле есть и очень человеческие моменты. Как-то летом 1965 года Гуревич повздорил с больничной санитаркой: он просился в туалет из палаты, а она его не пускала — там было занято. Прождав полтора часа, Лев Залманович самовольно покинул свою тюремную палату и направился в уборную. Уже на обратном пути он вновь столкнулся с санитаркой, которая высказала ему претензии за нарушение режима. Тот в ответ огрызнулся.

Санитарка написала рапорт: ругался матом. Гуревичу пришлось писать объяснительную. В ней он жаловался на бездушное к себе отношение, опять писал, как тяжело переживает расстройство здоровья. Обещал, что больше так не будет. И вообще, матом не ругается. Никаких последствий этой истории в личном деле нет.

А через пару месяцев — новый приступ. Инфаркт миокарда — и уже всё. Спасти не удалось.

Ленинградский городской суд разбирался в происходившем с января по август 1965 года. В приговоре подробно исследованы показания рабочих, бухгалтеров, работников складов и магазинов, сохранившиеся накладные и производственные отчёты. Отдельные эпизоды пришлось пересчитывать, исключать двойной учёт и учитывать партии обуви, которые были направлены на замену бракованной продукции.

Наказания оказались серьёзными. Заведующий складом базы Ленторга Малахов получил 14 лет лишения свободы, его заместитель Босинзон — 13 лет. Гуревичу назначили 11 лет, но после смерти дело против него, естественно, прекратили. Митрейту — 10, Рубинштейну — 9, Леплеру — 6 лет.

Руководители промкомбината тоже не избежали наказания: директор Фёдоров получил 7 лет, главный инженер Смушкин — 9 лет. Буравику, чьи жалобы помогли вывести историю наружу, суд назначил 4 года, учтя его участие в разоблачении хищений.

Для советского правосудия подобное дело было не просто историей о продаже тапочек без накладных. Речь шла о хищении кооперативной собственности в особо крупных размерах, а это грозило длительными сроками заключения и конфискацией имущества.

Но если убрать юридические формулировки, перед нами довольно узнаваемый бизнес-сюжет. Несколько человек получили доступ к производству, нашли способ экономить на сырье, организовали дополнительный выпуск продукции, договорились с торговыми посредниками и выстроили систему распределения выручки. За право войти в дело платили прежнему руководителю, за спокойную работу — начальству, за продажу товара — магазинам.

Пока советская система официально обходилась без частного бизнеса, внутри неё вполне успешно работало предприятие с собственными партнёрами, долями, откатами, конфликтами совладельцев и сменой руководства за деньги. Только вместо дорогих товаров и сложных технологий основой этого бизнеса стали самые обыкновенные домашние тапочки.