Ересь верности: как доцент ЛГУ поплатилась за отказ от доноса

В 1950 году в Василеостровском райкоме ВКП(б) на 9-й линии, дом 10, где сейчас размещается Санкт-Петербургская таможня, решалась судьба доцента кафедры истории СССР Ленинградского государственного университета имени Жданова. Евдокия Марковна Косачевская, 1906 года рождения, предстала перед партийным собранием.

К тому моменту проспект Адлера, названный в честь австрийского социалиста, снова стал Большим проспектом. В тот день, 9 февраля, было необычно тепло — почти ноль градусов днем.

Биография Евдокии Марковны была полна драматизма. Она родилась на Украине, окончила Харьковский университет. К началу войны уже преподавала в ЛГУ. В блокадном Ленинграде на базе исторического факультета на Менделеевской линии она организовала госпиталь, где читала раненым лекции. В 1943 году защитила диссертацию, а в том же году вышла её брошюра «Песнь о Жданове» со строками: «С тобой не сломишь Ленинграда, с тобой он все переживет!»

На заседании райкома ей объявили строгий выговор за потерю политической бдительности, выразившуюся в том, что она «не разоблачила» ректора университета «врага народа» Александра Вознесенского. Однако уже 28 декабря вышестоящая партийная инстанция изменила формулировку: Косачевскую исключили из рядов партии. Формальным поводом стали её «близкие отношения» с Вознесенским, которого она «считала своим мужем».

«Ленинградское дело», породившее эти обвинения, было развернуто в 1949 году. Расстреляли председателя Госплана СССР Николая Вознесенского, его брата Александра, министра просвещения. Сотни людей были сломаны. Организатора этой кампании, министра МГБ Абакумова, год спустя арестовали и расстреляли.

Среди предъявленных Косачевской обвинений была и такая приписка: она знала о том, что Вознесенский «противопоставлял Ленинградский университет Московскому», считая, что их университет должен иметь «свое лицо и самостоятельные программы».

Историки до сих пор спорят о происхождении «Ленинградского дела». Лев Лурье, например, настаивает на версии, что оно было спровоцировано убежденностью ленинградского руководства в особой миссии города. Показательно, что даже в блокаду улицам возвращали исторические имена, а проспект 25-го Октября вновь стал Невским.

Из работы историка Гессена известно о настроениях Вознесенского до ареста. Он был «убийствен». Косачевская пыталась его утешить: «Что ты унываешь? Ну, снимут тебя с работы, исключат из партии. Мы уедем в Сибирь. Будем преподавать в школе — я историю, ты литературу».

Когда мужа арестовали, от неё ждали не просто раскаяния, а изобличения любимого человека, сотрудничества со следствием. Любое другое поведение — молчание или слезы — расценивалось бы как нелояльность. Косачевская же, вопреки стереотипам мышления того времени, открыто отрицала вину мужа.

В протоколах партийного собрания зафиксировано её заявление: «до последнего времени верит в то, что арест Вознесенского — роковая ошибка и что он не виноват». Более того, она произнесла фразу, которая предопределила её приговор: «лучше пускай пострадают пять человек невиновных, чем пропустить одного виноватого».

Вслед за этим ей вменили в вину то, что после ареста Вознесенского она поддерживала связь с его сыновьями и оказывала им материальную помощь. Также её упрекали в том, что, будучи членом бюро парторганизации исторического факультета, она «не проявила активной роли в разоблачении врагов народа» — Рейхардта, Розенфельда, Штейна, Гуковского. Это при том, что в газете «Ленинградский университет» вышла анонимная статья, бичующая профессоров Рейхардта и Штейна, после чего из библиотеки истфака было изъято более тысячи названий книг.

Кульминацией стало то, что Косачевская «просит оставить её членом ВКП(б)». Это воспринимали как ересь. В итоге её исключили из партии, что в те времена означало лишь одно — надежду на то, что не посадят.

Приговор «тройка» при МГБ СССР вынесла только в декабре 1950 года. Её осудили по статье 58-1 за контрреволюционную деятельность и приговорили к восьми годам лагерей.

Освободилась она в 1953 году, после смерти Сталина. «Лютую» 58-ю статью отменили лишь в 1961-м. Весной того года прозвучало гагаринское «Поехали!», а осенью из Мавзолея вынесли тело вождя.

Вернувшись в Ленинград, Косачевская смогла вновь устроиться доцентом на исторический факультет, проработав год в Ашхабаде. Но в 1968 году её в очередной раз изгнали из университета.

Поводом стал отказ историка Юрия Марголиса давать показания против своего коллеги, обвиняемого в антисоветской агитации. Марголиса вызвали в КГБ, а затем прорабатывали на партсобрании. Косачевская выступила против его исключения из партии и увольнения. В итоге из учебного заведения уволили обоих — и ее, и Марголиса. Они сохранили дружбу до самой смерти.

После этого Косачевская продолжила научную работу. Она скончалась в 1994 году, в эпоху, когда можно было открыто говорить о своих принципах, но всю жизнь она руководствовалась поговоркой из Гоголя: «Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы».

Символично, что в ноябре 1941 года в окруженном Ленинграде в газете «Удар по врагу» вышла её статья о Суворове. В ней она приводила знаменитую фразу полководца, которая звучала как пророчество о самой Косачевской: «Да, мы — русские, мы все одолеем».

Спустя десятилетия история обрела неожиданное продолжение. Бизнесмен Александр Вознесенский, внук расстрелянного председателя Госплана и сын репрессированного Эрнеста, создал в Петербурге знаменитое общественное пространство «Севкабель Порт». В конце 1980-х он учился в Ленинградском финансово-экономическом институте имени своего деда, а кафедрой заведовал его отец, доктор наук, отсидевший срок.

Автор этой публикации нашел книгу Косачевской с её автографом (научный редактор — Юрий Марголис). Книга будет передана Александру Вознесенскому. Евдокия Косачевская пережила своих обвинителей, в том числе сотрудников НКВД, которые позже сами оказались под колесами репрессий. Прошлое осталось с носом.